Т/И родила, в то время как BTS находится в мировом туре

Тихие схватки начались глубокой ночью, когда за окном Сеула горели одинокие огни. Ты знала, что это день. Врач предупреждал, что с двойней все может произойти стремительно. Рука инстинктивно потянулась к телефону, к его номеру, но пальцы замерли над экраном. Сейчас он на сцене в Лос-Анджелесе, за тысячи километров, в свете софитов и грохоте аплодисментов. Ты положила телефон обратно на тумбочку, рядом с его фотографией, где он смеется, обнимая тебя. "Справимся", - прошептала ты невидимому ему и себе. Такси мчалось по пустынным улицам, а ты сжимала в руках маленькую, уже собранную неделю назад сумку. В ней лежали два комплекта крошечных вещей - голубой и розовый, ведь сюрприз вы решили оставить до конца. В родзале было слишком бело и тихо для такого важного события. Боль накатывала волнами, и в промежутках между ними ты смотрела в потолок, представляя, как он сейчас, наверное, поет "Magic Shop", глядя в море армейских бомб. Твои мысли были с ним, а его, ты знала, были здесь, с тобой, даже если физически он не мог быть рядом. Первый крик разорвал тишину, чистый и яростный. Это была девочка. Ее положили тебе на грудь, теплую, влажную, бесконечно хрупкую. Ты смотрела на ее сморщенное личико, и сердце забилось с такой силой, что казалось, вот-вот выпрыгнет. Через десять минут, после еще одной невероятной волны усилий, мир услышал второй крик. Мальчик. Его принесли и положили рядом с сестрой. Двое. Два маленьких сердца, два набора крошечных пальцев, цепляющихся за твой палец. Усталость была всепоглощающей, но ее затмевало море любви, о существовании которого ты даже не подозревала. Это был необъятный, шквальный восторг, смешанный с острой, как нож, грустью, что он этого не видит. Телефон в палате залился звонком как раз в тот момент, когда ты кормила их первого в их жизни молоком. На экране сияло его имя - "Мой зайчик". Ты взяла трубку, прижав ее плечом к уху. "Любимая, только со сцены. Скучаю безумно. Как ты там?" - его голос был хриплым от усталости и концерта, но таким родным. Ты посмотрела на два маленьких свертка в пластиковых кроватках рядом. На свою дочь, которая уже казалась такой спокойной, и на сына, который во сне пошевелил губками. "Чонгук-а, присядь", - тихо сказала ты, и в голосе твоем дрожали и смех, и слезы. "Что случилось? Все в порядке? Ты в порядке?" - его тон мгновенно сменился на встревоженный. "У нас... гости. Двое", - выдохнула ты, не в силах подобрать другие слова. На той стороне повисла тишина. Абсолютная, глубокая. Ты слышала только его прерывистое дыхание. Потом звук, похожий на сдавленный всхлип. "Д... двое? Ты... ты родила? Сейчас? Почему ты мне не сказала?!" - его голос сорвался. "Ты был на сцене. Я справилась. Наш сын и наша дочка ждут, чтобы папа на них посмотрел". Послышались рыдания, открытые, беззащитные. Ты никогда не слышала, чтобы он плакал так. "Я лечу. Сейчас же. Ближайшим рейсом. О боже, прости меня, прости... Я должен был быть там". "Не кори себя. Ты дал им весь мир своим искусством. А теперь просто приезжай и обними нас всех троих", - сказала ты, и слезы потекли по твоим щекам, падая на мягкий пушок на голове дочки. Через четырнадцать часов он ворвался в палату. В помятой толстовке, с огромными темными кругами под глазами от усталости и бессонного перелета. Он замер на пороге, увидев тебя и две люльки. Его широкие плечи слегка дрожали. Он подошел сначала к тебе, нежно, как хрусталь, прикоснулся губами ко лбу, уткнулся лицом в твою шею, и его тело содрогнулось от беззвучных рыданий. Потом, наконец, опустился на колени между кроватками. Он смотрел на них, не веря, не дыша. Аккуратно, одним пальцем, погладил крошечную ладошку сына. Малыш рефлекторно сжал его палец. Чонгук ахнул, как от удара. Потом потянулся к дочке, касаясь ее щечки. Его глаза, полные слез, сияли ярче любых софитов. "Они идеальны", - прошептал он, и в этом шепоте была вся вселенная. - "Как ты... Спасибо. Спасибо тебе за все". Он провел у кровати почти сутки, не отрываясь глядя на них, меняя пеленки с сосредоточенным видом, будто разучивал сложнейшую хореографию, нежно напевая им отрывки из своих же песен. А когда они оба уснули, он забрался к тебе на узкую больничную кровать, обнял и наконец уснул сам, прижавшись лбом к твоему виску. Его рука лежала на твоей руке, а твоя ладонь покоилась на спинке люльки с его сыном и дочерью. В этой тихой палате, за тысячи километров от грохочущих стадионов, родилась не просто новая семья. Родилось новое, тихое и прочное счастье, которое теперь было навсегда — вчетвером.