Будет навсегда

Пухлая пачка бумаги с шелестящим шлепком падает на стол. Поглощённый в какую-то иную, глубокую и глухую ко всему внешнему, работу, Эрик насильно выдёргивает себя на поверхность действительности. — На, вот, эти тоже вычитай. Такая же дородная, как и кипа газет, что бесхребетной массой развалилась по секретеру, вызревшая чешка Маргарита привычно поджимает губы. От этой тёмной щели разбегаются морщины, точно лапы паука. Она и походит на старую паучиху: осиная талия и здоровый круп, вся чёрная от бархатных туфель до прилизанного до блеска и стянутого на затылке кулька. Эрику кажется, что она никогда не покидает редакцию. После отбоя уползает в свой, самый дальний и непроходной, кабинет, вскарабкивается под потолок и скукоживается пополам до самого утра. — И в какой срок мне нужно их проверить? — неохотно отрывается от пишущей машинки молодой человек и берёт в руки непослушную стопку. Пара листов выпадает из-под пальцев и с шорохом порхающих птиц улетает под кресло. — Если хочешь выполнить норму —до понедельника. А если планируешь вернуть мне долг — до завтра! Женщина поправляет свои узкие очки-полумесяцы. За безупречно чистыми стёклами мечется искра. Вот же сука! Найдёт любой повод, чтобы напомнить — он у неё под ногтем, мошка или просто грязь. Попался по глупости на мелком воровстве после армейки. Маргарита, у неё он снимает на увольнительные комнату под чердаком довоенного дома, тогда, в гневе, была похожа на одну из тех забавных круглых фигурок буддийских монахов, какие толкали на рынках босоногие мигранты. Её щёки вздувались и полыхали алым пламенем, глаза превращались в узкие щёлки, полные бока бултыхались подобно желе. — Что люди обо мне подумают, когда узнают, что я пригрела у себя на груди преступника? Что я пособница? — взмахивала она руками, и чулки, что она держала в крупных, натруженных, совсем не женских ладонях, весело подскакивали пружиной. — Что Вы спасли от гибели обескровленных войной детей Австро-Венгрии! — выпалил Эрик, лишь бы она отстала, прекратила истерить в его комнате. Но женщина остолбенела и безвольно опустила руки вдоль мясистого тела. Таких, как он, перемолотых гусеницами танков, выброшенных на обочину истории и попрошайничающих в очередях за хлебом по талонам, было тысячи. Десятки тысяч оборванных и голодных детей, чьи матери и отцы не вернулись с восточного фронта. Маргарита тоже похоронила под пеплом воспоминаний кого-то дорогого. Эрик уловил это по бусинам её чёрных глаз. В них, этих блюдцах с крепким чаем, остывало горе. Она придумала ему железное алиби — Эрик помогал ей по конторе и все коллеги то подтвердят, — и дело в конце концов замяли. Маргарита спасла его, но одновременно затянула у него на шее петлю: я, мальчишка, выпью все твои соки, так и расплатишься. Она нашла ему работу, надёжную работу в редакции правительственной газеты. Она хотела сохранить положение господства над ним, ведь иного способа возвыситься в системной иерархии у неё нет. Она арахноид, нет, насекомое, моль, что сорок лет проедает плешь на одном и том же позабытом в шкафу пальто. Эрик не любит эту скучную и нудную работу, но иную найти трудно. Что-то меняется в облике Будапешта — нет, это проявляется не в облезлых фасадах дореволюционных зданий, заколоченных обнищавших магазинах или антиавстрийских листовках, расклеенных по всему городу. Это что-то сковывает улицы старого Пешта холодом, заставляет прохожих тревожно оборачиваться, занавешивать тонкие стёкла квартир тяжёлыми гардинами, а Эрика каждый раз ронять из онемевших от долгой работы с карандашом рук вырезку с сообщением об исчезновениях. Всё это по-прежнему кажется далёким, чем-то, что происходит исключительно с плохими людьми. Эрик полюбил Будапешт, хоть он и не был для него родным. Но как настоящая, любящая мать он вскормил его и дал надежду. Кажется, его маленькие свидания с городом стали почти единственной отдушиной в череде одинаковых дней. Эрик выходит с работы и неизменно покупает горячий, сладкий грог у старика неподалёку от конторы. Юноша наслаждается окружающей фактурой. Ему нравится, как блестит после дождя брусчатка на улице Ваци, как загораются нежным светом фонари и освещают ажурные барочные церкви и строгие модерновые банки, нравится аромат свежей выпечки, доносящийся из нарядных кофеен. Каждый раз Эрик останавливается и жадно рассматривает панорамы ресторанных залов: вылизанных официантов и богатеньких франтов с их напудренными дамами в роскошных мехах. Но атмосфера богемы не трогает. Когда красивая женщина томно ведёт под столом лакированной туфелькой по ноге кавалера, буднично выбирающего закуску к рюмке, или красным ноготком игриво царапает мужчине ладонь, что-то колет Эриково сердце. Это же самое перекатывается в груди, стоит отпустить конопатую тёзку-шведку. Эрика повадилась ходить к нему за бельём для стирки. Осторожно проходила в комнату и озиралась по сторонам. Приценивалась на нечто большее. — Я смотрела за тобой во дворе, когда ты рубил дрова госпоже Маргарите. Ах, боже мой, ну почему женщины обделены иметь хоть толику вашей, мужской, силы… Её губы поблёскивали голодом особого характера, того самого, что понуждает людей чуть стыдливо ласкать себя под одеялом, и Эрик, поддавшись глупому, свербящему сердцу, в тот раз девушку не отпустил. Она не была ему ни мила, ни интересна, но это было так нужно — вбиваться в чьё-то мягкое и тёплое тело, слушать сбившееся дыхание и сдерживаемые вскрики, сжимать в ладонях вьюнки волос. — Какой страстный мальчик, — говорила она, подбирая с пола одежду, свою и ту, что прихватила для стирки. — Тебе бы по-настоящему в кого-нибудь влюбиться. По-настоящему. Она ушла, оставив за собой едва уловимый цветочный запах и бесконечную пустоту. Эрик вдруг предельно ясно ощутил, насколько одинок и насколько загнан в угол. Одиночество глушится редкими встречами с бывшими одноклассниками в баре, книгами и работой. В редакции странный ажиотаж. Эрик отворяет тяжёлые резные двери бывшего графского особняка и замечает перешёптывающихся коллег. Проходя через отдел, где обыкновенно слышится дикий стук пишущих машинок, Эрик с удивлением обнаруживает тишину. Женщины сгрудились у выхода и о чём-то секретничают. В кабинете Маргарита налетает на него, как шмель на мёд, и принимается поправлять лацканы его пиджака. — Это ещё что, спрячь, — хмурится на него женщина, и молодой человек спешно поправляет воротник рубашки. Наверное, шведка оставила на его шее свой след. — Что происходит? — неуверенно спрашивает Эрик. — Что значит «что»? Из Чешской Республики приехал старый друг господина Бергова. От переговоров с ним зависит будущее нашего издательства, — отвечает Маргарита и сверкает прочь игривыми стрелками на колготках, чёрными удавчиками уходящими под узкую юбку. Вырядилась для начальства. Отто фон Бергов возникает внезапно, и сотрудники вскакивают с мест, как послушные шестерёнки, призванные исправно служить огромной машине издательства. Эрик нехотя отрывается от горящих сроками газет и кривит губы в дежурной улыбке, заученной у секретарш, но тут же роняет её, застигнутый нераспознанным замешательством. Маленький, энергичный человечек, появившийся следом за начальством, начинается со смешливого, до странного глубокого голоса. При каждом новом слове он задевает за нитки, которыми, судя по всему, сшиты эриковы органы. — А Вы хорошо натаскали своих подчинённых, герр Отто, — веселится голос. — Итальянцы так не встречают своего дуче. — Осторожнее с формулировками, господин Тот, — отвечает Бергов, но по его резко выпрямившейся квадратной фигуре можно понять, что старик с большим удовольствием полакомился лестью. Тот — кофейного цвета костюм-двойка, по-детски напомаженные полосатые туфли, виднеющиеся из-под брюк фиолетовые носки и пёстрый, почти под самое горло шарф должны наверняка должны были освежить облик, но только подчёркивают увядшую молодость — чем-то раздражает с самого первого взгляда: то ли своим круглым лицом, выражающим беспредельную уверенность в своём превосходстве над всеми присутствующими (он скучающе листает новый выпуск номера, даже не сняв перчаток, и брезгливо поглядывает на низкооплачиваемых клерков), то ли крошечной жеманностью. Он без конца прочёсывает ладонью свои кудри и крутит верхнюю пуговичку жилета. Какой он неуместный, какой вызывающий, какой нелепый, какой… — Эрик, мой юный друг, подойди сюда, — неожиданно зовёт господин Бергов, и кончики пальцев Эрика внезапно холодеют. Он редко обращался к Эрику, только если не хотел в очередной раз похвастаться перед какими-нибудь стариками-аккредитаторами молодыми кадрами или попросит помочь перетаскивать тяжести. Значит, дело экстраординарное, и Эрик влипнет надолго. Дольше, чем с Маргаритиными индульгенциями. — В вас, молодых, много свободной энергии. Будь добр, покажи господину Иштвану Тоту, нашему дорогому попечителю, город, а я пока займусь составлением договора, — он кланяется человечку и выдавливает из себя сдержанную улыбку, такую же, какая запомнилась Эрику по фотографиям венгерской делегации на мирной конференции в Версале — признание капитуляции перед высшей силой. Язвительный тонкий рот с капризным изгибом губ тянется в ответной ухмылке. Но обращена она уже не к господину Отто. Иштван Тот с любопытством оценивает его, мальчишку. Осень желтеет медленно, но уже схватывает голые пальцы своим цепким вечерним холодом. Эрик топчется у главного входа в редакцию и нервно раскуривает сигарету. Чёртов карлик задерживался. Эрик втаптывает в бордюр затухающие искорки и думает, что такой, как этот Тот, наверняка любят вертеть хвостом перед юнцами, беря их в оборот, чтобы те были им всем обязаны. Например, повышением через тёплую постель. Но Эрик не дурак — он знает, что без собственных мозгов в этом мире не выжить, ведь жизнь щедра отнимать назад свои подарки. Человечек бодро выбегает из проходной в распахнутом пальто, длинном и таком же кофейном, что и весь он сам, и, взяв Эрика под руку, сразу же тащит в известном ему одному направлении. Эрик ничего не успевает возразить, только незаметно отряхивает подол собственного пальто от пепла: не хочется выглядеть в глазах этого щегла ничтожеством. — Мой милый, Вы, верно, заждались меня, но не спешите ругаться, — незнакомец не боится фривольничать, он кладёт ладонь Эрику на грудь, будто помечает его, намеренно ставит в неловкое положение, чтобы подчинить своему влиянию, — я компенсирую ожидание приятной компанией. — Я не сомневаюсь, — сквозь зубы проговаривает Эрик, оглядывается по сторонам. Кажется, что прохожие непременно запомнят двух недотёп, выделяющихся из общей массы уставших и блёклых физиономий. Одновременно хочется скинуть чужую руку и угодить господину Отто. Иштван Тот вовсе не дезориентирован в пространстве. Наоборот, он уверенно вышагивает по бульвару и засматривается на бегущие мимо автомобили, грохочущие трамвайные составы, зачинающие загораться теплом мансарды. На клерков, беззаботно выпивающих пиво в уличных заведениях, покуривающих в очередях за молоком женщин, мальчишек, стреляющих по чучелам императора Карла. На стоящие в лесах обрушивающиеся барочные фасады и заросшие сорняком пустыри, где некогда высились свидетели величия Венгерского королевства. Его лицо мягко улыбается, но в карих глазах плещется меланхолия. Он знал Будапешт, и чем дальше они уходят, тем сильнее маленький мужчина погружается в свои воспоминания. — Вы ведь не чех? — не сдерживается от любопытства Эрик и прерывает молчание. — Имя у Вас вовсе не чешское, — торопится объяснить молодой человек, видя недоумевающее выражение у вынырнувшего из архива памяти Тота, — иначе господину Бергову следовало бы представить Вас мне «Стефаном». — Иштван — что может быть банальнее. Этим именем называют каждого второго местного идиота, не так ли? — режет недочех и резко отбрасывает за плечо выбившийся из-под ворота ярко-дурацкий шарф. Уязвился. — Имя королей и святых, — хмыкает Эрик и думает — человечек выряжается китайской обезьянкой, чтобы привлечь к себе внимание. Что это: жажда обожания или попытка запрятать за мишурой какую-то рану? — Бросьте, мой мальчик, нам всем далеко что до тех, что до этих, — парирует Иштван, поглядывает из-под ресниц за реакцией спутника. Но Эрик не горит желанием с ним играть, он лишь намерен выяснить кто он. — Так и… почему Вы уехали из Венгрии? — Вы хотели спросить, почему я вернулся в Венгрию? — рука в перчатке укоризненно водит пальчиком, и Эрик невольно краснеет, понимает, что его раскусили: — Я погляжу, Вас не очень-то заботят дела редакции. А зря, от успеха нашего с Вами визита зависит её судьба. Эрик тормозит. Огромные окна в стиле Ар-нуво витиевато скручиваются в фигуры обнажённых русалок. За рамами дышит жизнь. Дышит буквально: испарина тонкими струями стекает по внутренней стороне стекла. Иштван отворяет дверь ресторана, одного из тех, какие Эрик до сего момента любил рассматривать и представлять, что однажды приведёт туда кого-то, и пригласительным жестом впускает в загадочный мир иных. Иные пахнут лавандой и дорогим табаком, сверкают чистым золотом и жемчугами, кокетливо болтают ножками и запивают трюфели дорогим шампанским. Огромный банкетный зал скорее напоминает оранжерею — весь увит лианами, папоротниками, пальмами разных сортов и такой же душный и влажный. Иштван подходит к свободному столику и поводит плечами, тяжёлое пальто скользит к локтям. Мужчина ожидающе оборачивается, словно говорит — ну же, ухаживай за мной, мальчишка. Эрик запоздало метнулся к мужчине и помог раздеться, чувствуя, что в горле ширится ком. Он не вызывался быть на побегушках у этого недоразумения. — Угостите? Эрик думает, что надо бы затолкать внутрь неуместную гордыню, и он, неаккуратно испортив три спички кряду, жадно делает затяжку. Иштван вольготно усаживается в кресло, закидывает ногу на ногу и тянется к Эрику, дотрагивается до его коленки кончиками пальцев. Молодой человек наклоняется ближе и на автомате прикрывает папироску рукой, как от ветра, пока Тот закуривает из его рук. Попечитель коротко мажет глазищами по лицу Эрика, и молодой человек вдруг чувствует, как его обдаёт жаром. Вскоре объявляется «приятная компания». Высокий и облысевший гражданин в лоснящемся укороченном фраке, заложив подмышку длинный зонт и примяв к груди свою шляпу, нагибается через весь стол, чтобы пожать руку старому другу. Помесь Бенито Муссолини с бывшим венгерским премьером Иштваном Бетленом, думает Эрик. Незнакомец говорит с явным немецким акцентом, и когда достаёт из кармана пиджака портсигар, среди мелочей мелькает уголок партийного билета. Эрик напрягся. Напрягает и здоровенный верзила (то ли охранник, то ли решала). Он попеременно блестит то золотыми зубами, то бритой башкой, которую то и дело утирает под облезлым картузиком платком от пота. Бугай бесцеремонно закидывает грязные бутсы на свободное кресло и принимается грызть сахарный кубик. Замашки явного сидельца. — Заказывайте, что хотите, мой милый, я угощаю, — мурлычет Тот почти на ухо. Им подают вино, Эрику достаточно попробовать его губами, чтобы понять — он никогда за него не расплатится. Давние знакомые говорят о былом, о временах службы, о встреченных знакомых. Затем переходят к делам финансовым. Эрик вяло слушает эту болтовню, старается сосредоточиться на важном и уныло перекатывает вилкой мясо по фарфоровой тарелке с позолоченной каёмкой, но раздражение своим положением только усиливается. — Ваша новая пассия? — бросает вдруг в сторону Эрика гость и ухмыляется острыми зубами хищной акулы. Здоровяк вторит хозяину сальным от жира индюшонка ртом и от макушки до шнурков нагло изучает юношу. — Молоденький какой. — Хотелось бы, но нет, герр Маркварт, — Иштван смотрит чуть пьяно, лижет молодого человека ресничками, словно хочет раздеть, — это всего лишь мой протеже. Мужчины мигом забывают о нём и переключаются в диалог. Эрик готов взорваться. Ему мнится, что он уже: шум в ушах оркестром аккомпанирует лязгу столовых приборов, звону бокалов и бурным возгласам посетителей. Перед глазами всё смазывается и превращается в тошнотворную рябь из тропических цветов и блёсток хрусталя, пока во всей этой каше отчётливо не прорисовывается скуластая и похотливая морда вышибалы, довольно пожёвывающего зубочистку. Пошли они все к чёрту со своими светскими беседами! Пошёл к такой-то матери этот сучий карлик с его блядскими замашками! Эрику впивается мысль в висок — Бергов, что, хотел подложить его под Тота, этакую гарантию скрепления их договора? Как подарок, как вещь. Стоило немцу отойти в уборную, клерк с грохотом отодвигает своё кресло и спешно одевается. — Эрик, куда Вы? — засуетился Иштван. — Приятно было познакомиться, господин «Стефан», — язвит мальчишка и оправляет ворот пальто, — но, кажется, я лишний на этом празднике жизни. — Как это? — теряется попечитель и торопится выползти из-за стола, на ходу завязывает свой шёлковый шарфишко, висевший глупой тряпицей на беззащитной шейке. Пока никто не видит, отсидевший живо хватает бокал своего нанимателя, плещет остатки себе в глотку, лезет мозолистыми руками в пиалку с оливками и сгребает горсть в ладонь. — Вы же даже к еде не притронулись, милый… Эрик больше не слушает, он мчится по вечернему Будапешту, с наслаждением ощущая, как осенний воздух оседает на разгорячённой коже прохладным туманом. Ночью, укутавшись в пуховое одеяло и глядя на слабый огонёк керосинки, он долго пытается успокоить клокочущую в груди ярость. Молодой человек всё перекатывает языком по кромке зубов это приторно-ласковое «милый» и представляет — платочек петлёй затягивается на голой шейке, случайно застревает в колёсах такси, а потом протаскивает наглеца по вымощенным булыжником улицам. Мадам Дункан, прежде чем её задушил шарфик, крикнула, что идёт к славе, а этот пусть катится в…! Юноша всё накручивает и накручивает воображаемые петли на чужую шею, пока ворочаться в мятой и взмокшей постели становится совсем невмоготу. Стоя у открытого окна и глядя в чернеющие во тьме шпили венгерского парламента, Эрик досадливо трёт грудь — что-то жалостливо свербит в ней и предательски корит. Маленькое оно такое, беззаботное, это «милый», а он его так. Наутро Бергов ловит его в коридоре и, будто Эрик любимый внучок, давит широкой ладонью юноше на плечо. От начальства исходит коньячный флёр, Эрика окатывает волной самоуничижающей вины: очевидно, окончание вчерашнего тет-а-тета Тота с немцем прошло провально, и рюмка спиртного погасила в господине Отто мечтание выпороть непутёвого мальчишку. — Эрик, до меня дошли слухи, — начинает Бергов и мягко уводит Эрика за толстые бархатные шторы, подальше от возможных наушников, — что ты на что-то разобиделся и очень некрасиво сбежал со встречи со спонсором. Я надеялся, что такому молодцу, как ты, почтётся за честь покрутиться в высших кругах. Ты ведь понимаешь, зачем, — проговаривает с нажимом Отто и непроизвольно хрипит, — я отправил тебя болтаться с Тотом? — Понимаю, — отвечает Эрик, но не понимает, почему петля вдруг затянулась именно на его шее. Бергов хлопает его по спине. Оставляет стоять за шторкой со скользящим по позвонкам унижением. — Мой мальчик, я Вас вчера расстроил? Молодой человек нехотя отрывается от невнятной криминальной хроники из иудейского квартала. Иштван Тот мельтешит перед глазами красным носовым платком, кокетливой розочкой выглядывающим из нагрудного кармана жакета. Талия мужчины стянута так, что Эрик, наверное, мог бы обхватить её пальцами. — Нет, что Вы, — вздыхает Эрик и зарывается в ворох газет. — Бросьте, — Иштван облокачивается бедром об угол стола и чуть наклоняется, нависает, отгораживает их от остальных. Юноша ловит аромат дорогого парфюма и это работает безотказно, — я должен перед Вами извиниться. Нужно было догадаться, что шутки старых друзей доступны для понимания исключительно этим самым друзьям. Не хочу, чтобы у Вас остались неприятные воспоминания о нашем знакомстве. Как я могу исправить минувшее недоразумение? Никак. Исчезни. Но сам понимает, что это враньё. Эрик откидывается на спинку стула, прерывает навязываемую интимность разговора и замечает в собеседнике нетерпеливое томление. Что, правда сожалеет? — Вы мне ничего не должны, — уже чуть мягче отзывается Эрик. — Прошу, я настаиваю. Вы любите вечерние променады? Обещаю, никаких ресторанов, — шутит Тот и знает — Эрику нельзя отказывать гостю. Под сенью умирающих дубов будапештцы танцуют модный фокстрот. Иштван уверенно лавирует между сатиновыми юбками на веранду к бару, щёлкает пальцами и окучивает молоденького официантика. Вечер тёплый, спокойный, напоминает об ушедшем лете и всеобщей жажде к жизни. — Расскажите о себе, мой мальчик, а то я обладаю только той информацией, какой снабдила меня Ваша потрясающая Маргарита. Грушевый сидр расслабляет, лопающимися пузырьками распространяет по телу спокойствие. И любопытство. Вне ресторанного лоска, под простой деревянной крышей и в полутонах уличных фонарей Иштван кажется проще, понятнее. Он хрустит гренками и как-то по-детски шевелит своими смешливыми губами, повторяя куплеты знакомой песенки, доносящейся из шарманки. Наслоил себя напускной высокомерностью, а в капусте — персиковая принцесса из ориентальных мифов. — Особо рассказывать нечего, — пожимает плечами Эрик и сдерживает смешки, вызванные забавными сравнениями. — Отслужил в армии на границе с Румынией, вернулся домой, в Будапешт, служу у Бергова. Ну, Вы и сами знаете. — А что за история с отработкой? — А, это, — Эрик глушит приступ арахнофобии игристым — дьявол её дери, эту чудесную женщину, хочет владеть даже первым об нём впечатлением. Юноша закатывает глаза, но всё ж отвечает: — Как вернулся на гражданку, по дурости обнёс с приятелями веранду какого-то зажиточного лавочника. А там одни банки с соленьями да ржавый велосипед. Короче, барахло, а весь грабёж — ребячество. Но нас увидели соседи хозяина и признали воспитанников приюта Святой Хедвиги. Ну а Марго отмазала, и теперь я с ней в крепостной зависимости. — Так Вам нужны деньги? — между ними пролетает яркий всполох пламени спички, венгр затягивается, и Эрик неосознанно замирает на этих губах в форме лука Амура. — Нет, велосипед, — Иштвана хочется чуть-чуть попровоцировать, снять с него другие листья. — Тогда Вам придётся катиться на нём в Чехию и батрачить уже на меня. Тот кладёт подбородок в руку с сигаретой и щурится удовлетворённой кошечкой — он играется, посылает вербальные сигналы, которые Эрик явственно считывает, и почему-то это пугает. Пугает неясное желание, что копится под рёбрами. — Не дождётесь, — он перекатывает по столу опустевшую бутылку и поглаживает мокрое звенящее горлышко. — Что ж, надеюсь, хотя бы от танцев Вы не откажетесь, м? Мужчина встаёт из-за стола и протягивает Эрику руку — маленькую, по-женски полную — и Эрик не понимает, почему хочет втянуться в этот круговорот, почему эта рука, обтянутая гладкой лайковой тканью, так приятна на ощупь. Площадка для танцев лелеется под мириадой лампочек гирлянд. Коротенький франт с гусарскими усами учит обывателей движениям. Партнёрша алеет щеками и помадой, набирает в узкую грудь воздух, чтобы начать болтовню, но Эрик заплетает их обоих в косу из быстрых шагов. Карусель из людских фигурок заводит резвый мотив, но сознание зациклено лишь на одной. Иштван Тот движется плавно и выверено, будто привыкший к балам вельможа минувших эпох. Он в своей стезе и на своём месте, уверен, какое производит впечатление — Эрик бьётся о него случайными взглядами и… хочет ещё. В мешанине из фраков, завитых волос и барахлящего музыкального проигрывателя фокус киноаппарата наконец-то настроился: где-то в невидимых чертогах они, очевидно, не видят партнёров, а танцуют вдвоём. — Зайдёте? — спрашивает попечитель и вздрагивает, сильнее кутается в своё просторное пальто. Но не от накатившей прохлады. Внутри дома на проспекте Ракоци прохладно, просторно, вкусно пахнет мастикой и старыми книгами. Квартира, которую Иштван арендует у бывшей императорской знати, хранит следы чужого присутствия: массивная лаковая мебель стёрлась в уголках, там, где чаще всего её касались чьи-то исчезнувшие руки, со стен глазеют чёрно-белые хозяева былой роскоши, на паркете чернеют штришки от каблуков, а крошечные хрусталики люстр на лепных потолках таинственно покачиваются и моргают, будто их касаются невидимки. Иштван закидывает жакет на японскую ширму и остаётся в батистовой рубашке. Пока он не включает торшер, Эрик со странным трепетом рассматривает в свете далёких уличных фонарей контуры чужого тела под тонкой тканью. Эрик неловко разувается и так и топчется в верхней одежде на пороге, словно боится перейти его, нарушить неозвученную границу. — Мой милый, Вы любите кофе? — Иштван закрывает окна и спешно убирает с кровати домашний халат, очки и ворох писем. Пожелтевших от времени и сырости. Наверное, тех, какие так и не дошли до прошлых квартирантов или — Эрик больно сглатывает, — какие должен был получить Иштван десятилетия назад на свой будапештский адрес. — Чего Вы так скованны? Здесь почти нет ничего моего, поэтому не стесняйтесь и располагайтесь как если б пришли к себе. Мужчина проскальзывает между Эриком и дверным косяком на кухню, коротко мазнув по нему янтарём глаз, и юноша наконец ступает в комнату. Чистенькие и угловатые предметы быта населяют спаленку точь-в-точь искусственные декорации к спектаклю. Но об окружающей фальши куда явственнее говорят опавшие лепестки засохших цветов в вазе на подоконнике. Отчего-то Эрик думает, что Иштван Тот такой же безумно одинокий человек, как и он сам. — А, Вам нравится? — Иштван усаживает Эрика на кровать и всучивает ему поднос с дымящимся кофейником. Кажется, подумал, что Эрик рассматривал ушастый граммофон на секретере. — Старик «Виктор», производство минувшего века, но как он сладко поёт! Только послушайте… Эрик осторожно посматривает на Иштвана и таскает из пиалы восточные сладости, что были принесены к кофе. Дымок от напитка горячит щёки и наполняет комнату терпким ароматом — он баюкает, словно дурман, и волнует. Тот приседает на корточки и перебирает пластинки в коробке под столом так ласково, задумчиво, напевает что-то себе под нос, будто музыка в них хранит слова из воспоминаний о первой любви. Он выбирает одну, особенную, подписанную на кириллице, и иголка с лёгким предыханием заводит игривый мотив танго. — Вы что, не натанцевались? — с укоризной произносит Эрик, когда Иштван протягивает ему руку. — С Вами — ещё даже не пробовал. Эрик ведётся. Ведётся и кладёт руку мужчине на талию, позволяя утянуть себя в эти комичные перетоптывания, мало похожие на танец. Ладонь Иштвана, миниатюрная и тёплая, ложится в Эрикову, угловатую и резко-грубую, привыкшую к холоду армейской винтовки и жёсткой коже вожжей. Он так близко: чужое дыхание легонько щекочет шею, а собственное сбивается и застревает где-то в груди. Будто если начать дышать — Иштван Тот услышит ускорившееся сердцебиение. — Знаете, мне с Вами так спокойно, — тихо произносит Иштван. Румяный свет лампы очерчивает мягкие контуры его лица, подсвечивает в нём нерастраченную юность, какую-то противоречивую даже невинность. — Вы, Эрик, не такой строгий, каким пытаетесь казаться. А знаете, что Вас выдаёт? — Что же? — сквозь зубы спрашивает внутренне замерший Эрик. — Вы улыбаетесь мне глазами. Всё вмиг останавливается. Останавливается танец, останавливается сердце, останавливается за окном Будапешт — всё, лишь медовый голос певца и тиканье настенных часов становятся невыносимо громкими и давят на барабанные перепонки. Иштван размыкает губы и не моргает. Будто бы чего-то ждёт. Эрик, как в трансе, хватает кончиками пальцев вьюнок его волос и завороженно накручивает на палец. Рука Тота, до того покоящаяся у него плече, тихонько смещается выше, касается шейных позвонков. Поцелуй — невесомый, хрупкий, как слизать остатки крошек от лакомства. Эрик тянется сам, пробует этого человека на вкус, и он ему нравится. Нравится, что Иштван льнёт к нему ближе, чтобы прочувствовать, нравится обхватывать своими большими руками его крошечное тело, нравится сдержанный гортанный стон, стоит Эрику расстегнуть верхние пуговицы его рубашки и ладонью провести по соску. Он ему просто, сука, нравится. Осознание стучится головой об изголовье кровати и дребезжащими где-то позади кофейными чашечками. Эрик двигается в чужом узком теле под короткие вздохи, трётся щекой о прозрачную паутинку волос на груди и, кажется, сходит с ума. Иштван хватается за плечи юноши пальцами, его влажный спутанный висок липнет к виску любовника. Он так отчаянно жмётся теснее, плотнее, жадно подмахивает бёдрами, гладит внезапно, нужно по голове, выстанывает и боязливо ищет поцелуев, точно Эрик вот-вот исчезнет. Эрик ложится на мужчину — ещё ближе, ещё сильнее, ласковее, — зарывается носом в кудри и уже не понимает, чья так заполошно бьётся кровь. Или они оба срослись в одно огромное и чувственное сердце? Юношу душит невыносимая нежность. В эту ночь он впервые кого-то любит. Первый луч утреннего солнца робко скользит из-под шторы по паркету. Веки тяжёлые и поминутно закрываются, но Эрику хочется впитать в себя образ теплящегося мужчины, спящего в его объятиях. И, правда, такой спокойный и безмятежный. Слипшиеся ресницы едва подрагивают — что-то снится. — Лежи, я сам, — шепчет Эрик, когда Иштван приподнимается с постели и видит кофейную лужу на полу. Отжимая тряпку в ведёрко, Эрик исподволь пленяется любовником. Тот откидывает одеяло, шлёпает к окну, приоткрывает занавесь и с наслаждением потягивается. Кожа поблёскивает золотом в льющемся извне свете, прозрачные волоски ореолом обрамляют силуэт. Да и весь он как приятное видение, возник в ещё не очнувшемся ото сна сознании. Но сну свойственно с пробуждением забываться. В контору Эрик заходит под пристальные взгляды дам, Маргарита сканирует его из-под очков, подобно радару. Наверное, всегда видно, если у человека появляется кто-то, да и сам Эрик чувствует, что себя выдаёт — он не может усидеть на своём стуле, ему до невыносимого мечтается вознестись над всею Европой. Вот только он его больше не замечает. — Здравствуйте, Эрик, — кидает Иштван не глядя и уходит мимо по коридору в чёрную бездну редакторских кулуаров. Эрик не понимает, что сделал не так. Он до болезненной одержимости прокручивает в голове события той ночи. В руках машинально двигается кусок грифеля, а перед глазами Иштван откидывает голову на подушки и коротко размыкает губами его имя. Юноша по-прежнему осязает в ладонях изгибы тела и мягкость волос. Разве ему было плохо? Это тело само выгибалось навстречу, оно жаждало ласки, тягучей дрожью реагировало на касания. — В каких облаках ты витаешь, негодник? — шипит над ним материализовавшейся Маргаритой совесть, — Хорошо, что я посмотрела. Ты хоть представляешь, что бы было, пусти мы это в печать? Буквы плывут по газете обвиняющими лозунгами. Он бездумно черканул на полях «социал-демонический» вместо «социал-демократический». Да плевать! Грудь отравляет страшный яд. Он обжигает слизистую, наполняет горечью пищевод, обгладывает кости рёбер до самых нервов и проваливается в живот тяжёлой язвой. Эрика просто использовали. Вечерами в баре приятели подливают бренди. Оно жизнерадостно стучит по граням стакана, но облегчения не приносит, лишь вымывает из организма остатки глупого сердца. Становится пусто и никак. Его хлопают по плечу, и вдребезги крошится бутылка, все куда-то срываются и смеются, под ногами шуршат осколки стекла и почему-то жирная синяя луна следует по пятам. Чья-то мебель разбита о крупный булыжник мостовой, женщины плачут, сидя на бордюрах — обыск. Кого-то (или что-то) ищут у бедного семейства. Ну хоть не он один страдает в этом проклятом мире. Кажется, его взяли под руки и ведут домой — парень отчётливо узнаёт похотливое окошко второго этажа с выпяченными для прохожих наружу георгинами. Он приходит к ней сам, а она будто ждала его: на столе горят свечи, матрац измят, лямка лифа красноречиво приспущена с гладкого плеча. Эрика долго мучает его, прежде чем добиться хоть чего-то. Девушка скачет на нём, как по волнам, и проваливающемуся в пьяный сон Эрику, и правда, кажется, что он куда-то плывёт. Скучно. — Посмотри на меня, — требует шведка и хватает его за подбородок, кусает свои обветренные губы. И ему почти её жаль. Жаль, что не хочется смотреть на её лицо. Эрик впивается в чужие бёдра и подбрасывает притихшую скандинавку, она изламывается и притворно вопит — ну и бог с ней, зато так приятно притянуть к себе за голову и прочёсывать пальцами крупные кудри. — Ты явно не со мной, — разочарованно констатирует она и рисует ноготком сердечки на его мокрой груди. Не с тобой, дорогая. С ним. С ним, когда Тот пьёт утренний кофе и мило воркует с дамами после планёрки. С ним, когда Иштван за обедом сидит с Берговым в двух столах от Эрика и серебрится новыми запонками. С ним, когда одиноко ласкает сам себя, стоя у раковины с щёткой в зубах. Эрику мнится, что он болен. По утрам комната заплывает испариной ночных наваждений, он не попадает ступнёй в обувь и пуговицами в лунки, хрустит поломанным грифелем по бумаге за рабочим местом. Маргарита смеётся коллеге: «Парень, поди, влюбился» — и не понимает, что выносит Эрику расстрельный приговор. Влюбился — помешательство! Он одержим. Ему больно. Среди каменных лиц сотрудников офиса всё же рисуются встревоженные глаза Иштвана, обращённые к Эрику. — Мне нужно с тобой поговорить. Юноша ловит мужчину в коридоре за рукав и уводит в курилку. Время мчится к окончанию рабочего дня, и в провонявшем дорогим табаком закутке предугадываемо никого. Иштван приваливается плечом к стене, скрещивает ноги и прячет руки в карманах брюк, смотрит прямо, но как будто… неуверенно? — О чём Вы хотели поговорить? — это бездушное, чуждое «Вы» выводит Эрика из себя, и он выплёвывает его как сгусток желчи в ответ. — А «Вы» считаете, что не о чем? — Мой мальчик, — Иштван закатывает глаза и смеётся, смеётся глухо и устало, и режет Эрика пополам, — Вас удивляет взрослая жизнь? Люди иногда просто забавятся и ничем себя не обязывают. — Что-то мне не показалось, что Вы «просто» забавились, когда шептали, что я нужен Вам. Вы тоже нужны мне, Стефан, я Вас… — Довольно! Иштван словно захлёбывается гневом и отворачивается, только лопатки часто колют плотную ткань рубашки. Эрик делает шаг вперёд, но замирает. Ну же, скажи что-нибудь. Хоть что-нибудь ещё. Обвиняй меня в том, какой я несмышлёный мальчишка, как легко повёлся на твои чары, сдержанно вели уйти или ори в истерическом припадке. Только не молчи, прошу. Эрику так хочется подойти и прижать мужчину к себе, но знает — он всё испортит, а потому просто разворачивается, чтобы уйти навсегда. — Стойте, — Иштван вдруг хватает его за запястье и взволнованно произносит: — Приходите в субботу в девять в парк Варошлигет. Лучше изъясниться там, подальше ото всех. Рыжий ковёр из опавших листьев приятно шуршит под подошвой. Туман укрыл город бережным пуховым одеялом. Эрик почти ничего не различает и бредёт по тропинкам парка наугад, по памяти, ориентируется по темнеющим очертаниям зубастых шпилей замка Вайдахуньяд. Редкие прохожие выгуливают собак. Они возникают из ниоткуда и уходят в никуда. Эрик замедляется, узнаёт сидящую у пруда фигуру. Волнение бередит грудь и немеют кончики пальцев. Руки в лайковых перчатках отрывают хлебный мякиш и бросают в воду. Лоснящиеся утки с жадностью вырывают друг у друга еду, покрикивают, крыльями поднимают брызги. Эрик боится шелохнуться, чтобы не спугнуть. Кого больше — мужчину или птиц — он не понимает. Юноша возвышается тенью и дёргает изнутри ворсинки в карманах пальто. Иштван слышит тихие шаги. — Я люблю этот парк. Напоминает о безмятежном времени, когда я был ребёнком, — Тот так и сидит на корточках спиной к Эрику, в его голосе пропали обыкновенно смешливые нотки и теперь сквозит тоскливая нежность. — Мать любила пикники на свежем воздухе и организовывала всей семье походы. Мы с сестрой носились здесь по лужайкам с воздушными змеями, лазали по замку (он тогда был лишь деревянной декорацией к спектаклю) и представляли, что когда-нибудь будем жить в собственных дворцах и кататься друг к другу в гости на праздники. Эрик догадывается — ему приоткрывают завесу, чтобы пустить вновь, и он принимает, садится рядом на бордюр так, чтобы, видеть лицо любовника. Иштван глядит с мольбой: переживает о ком из них двоих? Молодой человек накрывает его руку своей ладонью. Я рядом и хочу быть. — Ты не знаешь, во что ввязываешься, мой милый, — тихо говорит Иштван и впервые за все эти притворные дни рассматривает Эрика. Внимательно, жарко и необходимо. — Не знаю. Но давай ввяжемся вместе? — не спрашивает, а утверждает Эрик. Ему всё равно, что за всем этим скрывается, он знает одно. Он снимает перчатку с чужой руки, целует, греется. И Иштван не сопротивляется. Они едут к нему на грохочущем трамвае, но не замечают ни шума вагона, ни болтовни пассажиров, ни города. Смотрят друг в друга, завороженные, и слов им не нужно.