All the things he said

And I'm all mixed up, feeling cornered and rushed

They say it's my fault but I want her so much

Want to fly her away where the sun and rain

Come in over my face, wash away all the shame

When they stop and stare - don't worry me

'Cause I'm feeling for her what she's feeling for me

I can try to pretend, I can try to forget

But it's driving me mad, going out of my head

*Тату - All The Things She Said

— Прими решение, — говорит Макс. Шарль чувствует, что Макс его ненавидит, потому что Макс говорит это спокойным тоном, слишком спокойным, будто уставшим. Будто всё, что делает Шарль в своей жизни — это принимает хреновые решения. Или не принимает их вовсе. И это правда. Так что Шарль себя тоже за это ненавидит. Больше, чем Макс когда-либо мог. Дыхание Макса чувствуется на губах. Оно не неприятное, оно просто есть. Было. Это факт. Как и то, что они стоят слишком близко. Как и то, что у Шарля в груди всё сжимается, когда он слышит голос Макса. Как и то, что он не должен быть здесь. Шарль не хочет принимать решения. Он хочет провалиться сквозь землю, потому что это всё слишком. Этот стук сердца, который пульсирует в ушах, член, который начинает твердеть, потому что Макс так близко, и от этой близости в паху тянет — мучительно, стыдно, знакомо. И глаза Макса, которые смотрят выжидающе, ожидая, когда Шарль совершит очередную ошибку в своей жизни. О которой будет жалеть, страдать, потом запьёт всё вином. Макс ждёт терпеливо, не торопится, выжидает. Он знает, что Шарль сдастся, потому что Шарль всегда такой, не на трассе, но в личной жизни. Он всегда сдаётся без боя, ведь так ему проще. И Макс это знает. Шарль знает, что Макс знает. Его руки тяжёлые, как будто налитые свинцом. Он не может поднять их, чтобы оттолкнуть Макса. Или притянуть его ближе. Всё, что он может — смотреть в эти глаза, не мигая, боясь упустить момент, когда маска Макса треснет. Но видимо Максу надоело всё это терпеть. Он отпускает запястье, и ведёт рукой выше по руке Шарля. Ощущение приятное, знакомое, правильное. Руки Макса тёплые, чуть шершавые от постоянной работы с рулём. Мозоль на большом пальце. След от ожога на запястье — тот раз, когда он опрокинул на себя кипяток, и Шарль обрабатывал ожог, а Макс ворчал, что это ерунда. Он ведёт ими аккуратно, но ощутимо, и поднимается к шее Шарля. Грубый жест и одновременно нежный. По позвоночнику Шарля пробегает дрожь, а тело против воли подаётся навстречу. Макс хватает. Не грубо, но уверенно, сжимая пальцы с двух сторон. Большой палец надавливает на кадык, и Шарль рефлекторно сглатывает. Макс чувствует это движение и на мгновение сжимает пальцы сильнее. — Как же ты меня бесишь, — шипит он в губы Шарля. Сквозь нейтральную маску наконец-то прорывается что-то настоящее. Гнев. Разочарование. Желание. Все эти эмоции плещутся в глазах Макса, тёмных от расширившихся зрачков. Шарль улыбается, потому что Макс показал эмоции, потому что лицо Макса теперь выражает пренебрежение. Наконец-то что-то искреннее. Но улыбка также быстро меркнет, потому что Макс толкает его за шею к стене и врывается своим языком в его рот. Без разрешения, сразу глубоко, захватывая всё пространство собой. Спина Шарля ударяется о стену с глухим стуком. Рамка с фотографией рядом вздрагивает. Язык Макса горячий и настойчивый, ищет, требует, наказывает. Вкус джина смешивается с привкусом вина, создавая горьковатую смесь, от которой кружится голова. Или это от нехватки воздуха? Шарль не может дышать, но ему всё равно. Его колено раздвигает ноги Шарля и надавливает. Вверх, намеренно медленно, заставляя Шарля приподняться на цыпочки. Давление на член одновременно мучительное и сладкое, и Шарль невольно подаётся навстречу, стыдно признаваясь в своём желании. Шарль плавится, медленно, как молоко на солнце. Как будто скоро протухнет. Примерно так ощущает себя Шарль. Ебучим молоком. Кислым, забытым, лишним. Но сейчас, под напором этих губ, этого тела, прижимающего его к стене, он чувствует себя нужным. Желанным. Пусть даже из ненависти. Он целует в ответ, вкладывая в поцелуй всё, что не может сказать словами. Извинение. Желание. Тоску. Его руки наконец-то оживают, поднимаются к плечам Макса, цепляются за ткань футболки, сжимают, почти раздирая. Макс рычит ему в рот — звук примитивный, животный, от которого внутри всё переворачивается. Пальцы Макса на шее ослабляют хватку, но лишь для того, чтобы скользнуть выше, в волосы Шарля, дёрнуть за пряди, заставляя запрокинуть голову. Это больно, но Шарль не сопротивляется. Губы Макса перемещаются ниже, жадно целуя подбородок, линию челюсти, впадинку между ключицами. Шарль закрывает глаза, отдаваясь ощущениям. Его дыхание сбивается, превращаясь в прерывистые вздохи. — Я тебя ненавижу, — шепчет Макс ему в шею, но его руки говорят другое. Они гладят, сжимают, ласкают, как будто вспоминая давно забытые движения. Шарль слышит хриплое дыхание Макса, чувствует, как его сердце колотится в такт с его собственным. — Я знаю, — отвечает Шарль, и в его голосе сквозит то же отчаяние, что и в глазах. — Я знаю. Рука Макса возвращается на шею Шарля, большой палец упирается в кадык, чувствуя каждый глоток, каждый вдох. Макс приподнимает голову и сталкивается с этими чертовыми глазами — прозрачно-зелёными, как морская вода, — с умоляющим взглядом. Всегда этот взгляд, будто Шарль не понимает, что он с ним делает. Макс думает, что так сильно ненавидит Шарля, что готов сжать руку чуть сильнее, перекрыть доступ воздуха на несколько секунд, просто чтобы увидеть, как эти глаза расширятся от испуга. Но ведь ему это понравится. Шарлю всегда нравилась грубость. В квалификациях, на трассе, в постели — везде. Потому что, когда Макс груб, то Шарль отпускает контроль, ему не нужно ничего решать, за него всё решает Макс. Чёртов псих не готов брать ответственность за решения даже в сексе. Это бесит Макса, вызывает глухое раздражение, застрявшее где-то между рёбер. Возможно, потому что Максу это нравится, каким-то извращённым чувством, в глубине мозга ему нравится, что Шарль отдаёт контроль именно ему. Они оба просто ненормальные. Ебанутые. Разбитые. Неспособные к нормальным отношениям. Именно поэтому вторая рука Макса уже скользит по талии Шарля, сжимая, чуть надавливая, ощущая под тонкой тканью футболки знакомый рельеф мышц. Кожа Шарля горячая, даже через ткань Макс чувствует этот жар, и от этого его собственная кровь закипает. Шарль выгибается навстречу прикосновению, его рот приоткрывается — тот самый рот, который улыбался для фотографий с Алекс, который говорил правильные слова на пресс-конференциях, который шептал "я люблю тебя" так легко и непринуждённо, будто это ничего не значило. Макс бы с удовольствием засунул член в этот рот, чтобы Шарль захлебнулся своей же слюной. Чтобы эти губы растянулись вокруг него, чтобы в этих глазах выступили слёзы. Макс бы очень этого хотел, он буквально видит эту картину перед глазами. Шарль на коленях, с задранным подбородком и покорным взглядом. С членом Макса во рту, заполняющим его до самого горла. С ниточкой слюны, стекающей по подбородку. Послушный и тихий — хотя бы на несколько минут. От этой фантазии внизу живота скручивается тугой узел, а член пульсирует, прижимаясь к ткани белья. Макс чувствует, как краснеет, как пот выступает на лбу, как всё тело требует большего. И его рука меняет путь. Она ложится на щеку Шарля, в почти нежном жесте, поглаживающем. Кожа под пальцами гладкая, слегка колючая — щетина, которую Шарль сбривает каждое утро. Шарль пытается потереться об руку, как большой кот, но уверенная хватка на шее не даёт этого сделать. Глаза Шарля затуманиваются от смеси желания и разочарования. Макс убирает руку с щеки и проводит пальцами по губам Шарля — мягким, слегка припухшим от поцелуев. Они приоткрываются — рефлекс или приглашение, Макс не уверен. Два пальца скользят в рот, и Шарль ахает, тёплое дыхание опаляет кожу. Шарль пытается закинуть голову назад, но у него ничего не выходит — рука Макса на шее держит крепко, не давая отстраниться, не позволяя спрятаться. Макс усмехается, не по-доброму, далеко не по-доброму. Это усмешка человека, который знает все слабости своего соперника и собирается ими воспользоваться. Но его сердце так бешено бьётся, ему так жарко от Шарля. Из-за Шарля. Его щёки наверняка красные, как после быстрого круга в квалификации, а собственный член ужасно ноет, требуя внимания. Требуя Шарля. Он просовывает пальцы глубже, ощущая влажный жар рта, гладкость зубов, мягкость языка. Шарль автоматически начинает сосать, и Макс чуть не стонет от этого ощущения. От предвкушения того, что эти губы и этот рот могли бы делать с другими частями его тела. Он заставляет Шарля открыть рот шире, и тот, конечно же, подчиняется. О, он всегда подчиняется — Шарль Леклер, который может бороться за позицию до последнего метра на трассе, но который сдаётся перед Максом Ферстаппеном в спальне. Глаза Шарля закрываются, ресницы отбрасывают тени на щёки в тусклом свете ночника. Губы обхватывают пальцы плотнее, язык проходится по подушечкам, лаская. Поразительно, как он умудряется выглядеть таким невинным, даже занимаясь этим. Макс чувствует, как член Шарля твердеет, прижимаясь к его бедру через слои одежды. Макс намеренно сдвигает ногу, создавая трение, и Шарль невольно подаётся навстречу. Желание между ними почти осязаемое, электричество в воздухе, которое можно было бы использовать для питания всего Монако. Макс думает, что ненавидит Шарля так сильно, что это почти пересиливает его любовь. Почти. Но недостаточно, чтобы отпустить. Недостаточно, чтобы оттолкнуть. Недостаточно, чтобы не повторять эту ошибку снова и снова, сколько бы раз Шарль ни возвращался. — Ты этого хотел? — спрашивает Макс, вытаскивая пальцы изо рта Шарля. Влажные, блестящие в полумраке. — Поэтому позвонил? Поэтому пришёл? Шарль облизывает губы — движение быстрое, нервное. Его глаза лихорадочно блестят, зрачки расширены настолько, что почти поглотили радужку. — Я не знаю, — хрипло отвечает он. В его голосе звучит отчаяние. — Я просто... мне нужен был ты. Макс хочет верить ему. Хочет верить, что Шарль тоже не может спать по ночам, что его тоже преследуют воспоминания, что он тоже чувствует эту ужасную, тянущую пустоту внутри. Хочет, но не может. — Ты врёшь, — говорит он, и его рука на шее Шарля сжимается чуть сильнее. Не до боли, но ощутимо. — Ты всегда врёшь. Шарль не отрицает. Не защищается. Только смотрит этими своими глазами — прямо, без увёрток. И Макс чувствует, как внутри что-то ломается, трескается, обнажая то, что он так старательно прятал. Он отпускает шею Шарля, почти отталкивая его, и делает шаг назад. Между ними мгновенно образуется пространство — физическое, но не эмоциональное. Что-то незримое продолжает связывать их, натягиваясь, как струна. — Уходи, — говорит Макс, но в его голосе нет уверенности. — Иди спать. В гостевую. Шарль стоит, прислонившись к стене, его грудь тяжело вздымается. На шее — едва заметные следы от пальцев Макса. Футболка задралась, обнажая полоску кожи над поясом джинсов. Волосы взъерошены, губы красные. Он выглядит разбитым. Желанным. Невыносимым. Но он не двигается. Не уходит. У Макса в голове проносятся последние несколько лет. Да какие к чёрту несколько лет. У него проносится в голове вся жизнь. Потому что этот монегаск был рядом с ним всю его жизнь. Начиная от картинга, где он бесил Макса, играя не по правилам, и заканчивая этой спальней. Двенадцатилетний Шарль, в слишком большом для его роста комбинезоне, смотрящий исподлобья с вызовом. Четырнадцатилетний Шарль, обгоняющий его на повороте в дождь, выпихивающий с трассы. Шестнадцатилетний Шарль с потемневшими от горя глазами на похоронах отца. Шарль на подиуме, Шарль, сидящий на полу его номера в отеле и смеющийся над глупым фильмом. Шарль, стонущий его имя в темноте, с раскрасневшимися щеками и потным лбом, насаживающийся на его пальцы. Макс ведь помнит, как всё было хорошо пару лет назад, когда они смогли от соперничества перейти к чему-то большему. Максу нравилась та жизнь. Она была чертовски сложной, наполненная разговорами, принятием себя и любовью. Блядской любовью, на которую наплевал Леклер. Макс не знает причину, он не хочет её знать, но он догадывается. Шарль не смог принять то, что смог принять Макс. Шарлю было проще завести девушку, удобную — удобную для Шарля, для прессы, для друзей и семьи. Но семья Шарля вообще-то любила Макса. Артур звонил ему иногда после их расставания, а мать Шарля однажды обняла его на благотворительном мероприятии так, что у Макса перехватило дыхание. И за это Максу почти больно. Почти. Максу очень хочется спросить, почему Шарль бросил Алекс, или же она его бросила. Скорее всё-таки он. Опять чего-то испугался, может замужества, может разговора о детях. А может, Шарль искал внимание и изменил бы ей, как, возможно, изменял Максу. Трахался ли он с кем-то ещё тогда, когда они были вместе? Макс до сих пор не знает, изменял ли Шарль ему. Хотелось бы верить, что нет. Что весь его страх, вся его трусость проявлялась в другом — в неспособности признать, что ему нравится, когда Макс вылизывает его всего, растягивает его пальцами, трахает до беспамятства. Макс буквально чувствует, как от раздражения у него краснеют уши, пока Леклер всё ещё стоит, всё ещё стоит у этой чёртовой стены. Он тяжело дышит и облизывает губы. Его возбуждение просто сложно игнорировать, как и возбуждение самого Макса. Стояк болезненно упирается в ткань шортов, а по всему телу разливается жар, как перед стартом гонки. Только гораздо острее, интимнее. И вот они стоят в этой спальне. На часах 3 ночи, они со стояками и тяжело дышат. Обычный вторник, правда, сегодня четверг. Через три дня им обоим нужно быть на трассе, в разных гаражах, в разных командах. Улыбаться камерам, пожимать руки, делать вид, что всё в порядке. Что у них не стоит друг на друга, что они не представляют друг друга голыми каждый раз, когда видят в паддоке. Макс уже думает послать Шарля к чёрту, сказать, чтобы он убирался, находил другое место, где переночевать. Потому что это слишком — видеть его таким, жаждущим, открытым, напоминающим прежнего Шарля. Того Шарля, который стонал его имя в постели, который умолял о большем, который позволял Максу видеть его настоящим. Но тут Шарль делает то, что разбивает сердце Макса окончательно, а потом собирает вновь. Он делает шаг вперёд — неуверенно, почти робко, совсем не в своей обычной манере — и притягивает Макса к себе в нежном поцелуе. Не страстном, не требовательном. Нежном. Как в то утро, когда они впервые проснулись. Как после той аварии, когда Макс боролся за подиум, а Шарль ждал его в медицинском центре. Как в их последнюю ночь, когда Шарль не знал, что она последняя, а Макс уже догадывался. Поцелуй настолько трогательный и настоящий, что Максу кажется, что он сейчас заплачет. Конечно, он не будет этого делать, но почему тогда сердце так ноет? Почему в горле стоит комок, а глаза жжёт? Шарль обхватывает лицо Макса двумя руками, продолжая выцеловывать его рот. Его пальцы — теплые, чуть дрожащие — гладят скулы, линию челюсти, ушную раковину. Каждое прикосновение как маленькая исповедь. Каждый выдох как признание. От Шарля пахнет вином и дезодорантом, пот проступает на лбу, футболка прилипает к телу. Его член твёрдый, Макс чувствует его даже через слои одежды, упирается в бедро. Но Шарль будто не замечает этого. Или намеренно игнорирует. Вместо того, чтобы тереться, толкаться, искать разрядки, он просто целует Макса так, как будто они впервые вместе. Как будто у них всё время мира. Стояки буквально упираются друг в друга, но они действительно это игнорируют. Потому что в этот момент происходит что-то большее. Что-то важнее, чем секс, чем физическое удовлетворение. Происходит разговор, которого они оба избегали полтора года. Будто в поцелуе они говорят то, что не смогут сказать в жизни никогда. Макс говорит, как сильно Шарль его обидел, буквально вырвал его сердце и растоптал. Как он пытался ненавидеть его, пытался забыть, как встречался с другими людьми, трахался с ними до изнеможения, но никто не мог сравниться с этим упрямым, невыносимым, прекрасным монегаском. Шарль извиняется за свою трусость, за страх, за боль, которую причинил. Говорит, как сильно любит Макса, всем своим сердцем и душой. Как не мог забыть его даже в объятиях Алекс, как каждый раз искал его взглядом в паддоке. Было бы неплохо, если бы они сказали это словами. Но они не могут, потому что слишком больно. Обоим. Поцелуй становится глубже, отчаяннее, но в нём всё ещё больше нежности, чем страсти. Языки соприкасаются, исследуют, вспоминают вкус друг друга. Слюна смешивается, и это должно быть отвратительно, но почему-то нет. Руки Макса обнимают Шарля за талию, притягивая ближе, но не требуя, не настаивая. Просто держа. Просто чувствуя тепло его тела, стук его сердца, ритм его дыхания. Макс ненавидит уже себя, потому что в поцелуе он разворачивает Шарля спиной к кровати и подталкивает к ней. Шаг за шагом. Шаги, кстати, в пропасть. Макс это знает, Шарль уже давно там и ждёт его, потому что это такое привычное место для них. Пропасть. Их собственное дно, где нет камер, микрофонов и чужих ожиданий. Только они. Когда Шарль упирается ногами об кровать, Макс разрывает поцелуй, и Шарль почти хнычет — тихий, надломленный звук, который он никогда бы не позволил себе перед кем-то другим. Для Макса это музыка. Лучшая мелодия. Лучше шума трибун после победы. Лучше рёва мотора. Лучше всего. Он хочет слышать, как Шарль будет умолять на грани слёз. Как тогда, в Барселоне, когда они пропустили пресс-конференцию, сказавшись больными, а сами заперлись в номере и не выходили два дня. Он отходит на шаг назад, любуется. Осматривает с ног до головы, смотрит в эти глаза, которые будто вымаливают милостыню, на грудь, которая тяжело поднимается под тонкой футболкой, на член, очертания которого явно видны через ткань джинсов. Член, который Макс бы с удовольствием облизал от начала и до конца, пока Шарль бы извивался и извинялся. Максу бы очень этого хотелось, чтобы Шарль был сломленным, потерянным. Вот только сам Макс уже сломлен до основания, и они оба это знают. Чёрт, он так его любит, что это невыносимо. Невозможно. Это любовь выкручивает его наизнанку, заставляет терять контроль, которым он так дорожит. Макс снимает футболку в одно быстрое движение — дёргает через голову, не заботясь о том, что она может порваться. Шарль впивается взглядом в его торс, в мышцы, натренированные часами в спортзале. Его зрачки расширяются ещё больше, как будто он под кайфом. А может быть, так оно и есть. Макс толкает Шарля на кровать, нависая сверху. Матрас прогибается под их весом. Вот она, точка невозврата, теперь окончательно. Они пришли к ней вместе. Прям как команда. Стоит этим гордиться. Команда со своей сломанной любовью. Чемпионы мира по ебле с собственными мозгами. Макс хватает Шарля за горло, уверенно, и приближается к лицу. Черт, Шарль улыбается, он просто улыбается, как будто ему тепло, как будто Макс — это дом. Они оба больные. Свихнувшиеся настолько, что их обоих следовало бы запереть в психушке и выбросить ключ. Макс проводит языком по губам Шарля, и тот выдыхает прямо в рот — тёплое дыхание с привкусом вина. Это как поделиться последним глотком воды в пустыне. Как разделить последний вдох перед смертью. Где-то в этом моменте Макс уверен, что ещё один такой вздох от Шарля, и он сможет кончить, даже не начав. Но проверять это на практике было бы ужасно неразумно по отношению к самому себе. Именно поэтому Макс намерен это выяснить. Потому что он всегда был упрямым ублюдком. Потому что Шарль — единственный человек, который заставляет его терять контроль. — Скажи это, — шепчет Макс, едва касаясь губами уха Шарля. — Скажи, что ты скучал по мне. Шарль вздрагивает. Его руки скользят по спине Макса, чувствуя каждый мускул, каждый шрам. Ногти вонзаются в кожу. Завтра будут синяки. Завтра будут напоминание. — Я скучал, — выдыхает Шарль, и его голос срывается. — Каждый день. Макс чувствует, как внутри что-то рвётся — последняя нить, удерживающая его от края. Рука на горле Шарля сжимается сильнее, заставляя его запрокинуть голову, обнажая длинную шею. Макс впивается в неё поцелуем, жадно, почти до боли, оставляя метку, которую будет видно несколько дней. Которую придётся скрывать воротниками рубашек и шарфами. Шарль стонет, и этот звук — низкий, надломленный — отдаётся в паху Макса пульсирующей болью. Его член настолько твёрдый, что кажется, вот-вот прорвёт ткань шортов. Он трётся о бедро Шарля, не в силах сдержаться, и этого недостаточно, слишком мало, слишком много слоёв одежды между ними. — Сними это, — рычит Макс, дёргая футболку Шарля. — Сними всё. Шарль подчиняется, неловкими движениями стягивая футболку через голову. Его волосы взъерошиваются, становятся похожими на тёмное облако. Макс наблюдает, как обнажается бледная кожа, как выступают ключицы, как напрягаются соски. Он знает эту грудь на ощупь, знает, как Шарль реагирует на прикосновения, как выгибается, когда Макс касается языком этих сосков. — Всё, — повторяет Макс, и Шарль тянется к поясу джинсов, расстёгивает пуговицу, молнию. Макс отстраняется, чтобы Шарль мог приподняться и стянуть джинсы вместе с бельём. Его член освобождается, тяжёлый, твёрдый, с влажной головкой. Макс сглатывает, ощущая, как рот наполняется слюной. Он хочет взять его в рот, почувствовать его вкус, услышать, как Шарль задыхается от удовольствия. Но сначала... — Смотри на меня, — командует Макс, и Шарль поднимает взгляд. Его глаза затуманены, как в дыму, зрачки затопили радужку. — Не отводи взгляд. Шарль кивает, закусывая нижнюю губу. Макс опускается на колени между его разведённых ног, проводит руками по внутренней стороне бёдер. Кожа здесь нежная, почти шелковистая. Шарль вздрагивает, но глаз не отводит. Макс наклоняется и проводит языком по внутренней стороне бедра, приближаясь к паху, но не касаясь члена. Шарль дрожит, его руки сжимают простыню. — Макс, — хрипло выдыхает он. — Пожалуйста. — О чём ты просишь? — спрашивает Макс, продолжая дразнить его лёгкими поцелуями. — Скажи точно, чего ты хочешь. Шарль дёргается, когда Макс проводит языком по яичкам, едва касаясь, дразня. — Твой рот, — шепчет Шарль, и его голос звучит так сломленно, так прекрасно. — Хочу твой рот... Макс улыбается, и эта улыбка — почти хищная. Он наконец берёт член Шарля в руку, ощущая его вес, его жар. Медленно, почти мучительно медленно, проводит языком по всей длине, от основания до головки, собирая капли смазки. Вкус Шарля — солоноватый, немного горький, такой знакомый — взрывается на языке. Шарль выдыхает, громко, почти со всхлипом, и Макс понимает, что ещё немного, и он действительно может кончить только от этого звука. Но он сдерживается. Вместо этого он вбирает член Шарля в рот, полностью, до основания, чувствуя, как головка упирается в горло. Шарль вскрикивает, его руки взлетают к волосам Макса, зарываются в них, сжимают, почти до боли. Макс начинает двигаться, вверх и вниз, создавая плотный вакуум, используя язык, чтобы проводить по чувствительной уздечке. Шарль стонет, не сдерживаясь, его бёдра непроизвольно дёргаются вверх, пытаясь проникнуть глубже. Макс позволяет ему, расслабляя горло, принимая его полностью. Глаза Шарля, затуманенные желанием, не отрываются от его лица. — Макс, я... я не могу... — бормочет он, и Макс знает, что он близко, что ещё немного, и он сорвётся. Но не сейчас. Не так быстро. Макс отстраняется, выпуская член Шарля из рта с влажным звуком. Шарль стонет от разочарования, его руки безвольно падают на кровать. — Не сейчас, — говорит Макс, поднимаясь и нависая над ним. — Не так. Он быстро избавляется от своих шорт и белья, наконец давая свободу собственному члену. Шарль смотрит на него с таким голодом, с таким желанием, что Макс чувствует, как по спине пробегает дрожь. Никто и никогда не смотрел на него так, как Шарль Леклер. Макс поднимается и, нависая над ним, дёргает за руку. Он буквально заставляет Шарля сесть перед ним на колени, будто вымаливая прощение. Высасывая, если быть точным. Шарль не сопротивляется — наоборот, следует за движением руки с готовностью, которая должна бы раздражать Макса, но вместо этого отзывается волной жара внизу живота. Принесёт ли это Максу моральное удовлетворение, он не знает, не уверен. Очень вряд-ли. Видеть Шарля на коленях, контролировать его — это физическая иллюзия власти, которую Макс никогда не имел над Шарлем по-настоящему. Невозможно контролировать человека, который владеет твоим сердцем. Но сейчас ему плевать, он просто хочет видеть эти глаза, на которых наворачиваются слёзы, потому что тот берёт глубоко. Глаза Шарля — прозрачно-зелёные, огромные — смотрят снизу вверх, не отрываясь, как будто он боится, что Макс исчезнет, если он моргнёт. В них читается всё: желание, извинение, тоска, покорность, которую Шарль никогда не показывает в обычной жизни. Первое прикосновение губ Шарля к его члену почти обжигает. Макс резко втягивает воздух сквозь зубы. Всё его тело напрягается, словно перед стартом гонки. Шарль медлит секунду — смотрит вверх, будто спрашивая разрешения, — а потом открывает рот шире и принимает его. Руки Шарля скользят вверх по его ногам, от колен к бёдрам, останавливаясь на тазовых косточках. Хватка крепкая, почти болезненная, как будто Шарль боится упасть, если отпустит. Если подумать, Макс готов отправить Шарля под горячий душ с хлоркой, чтобы отмыть от него запах других людей. Стоило об этом подумать раньше. Благо сейчас Шарль пахнет Шарлем, но собственничество Макса говорит ему другое. Вдруг на нём остались следы? Запах духов Алекс? Прикосновения кого-то ещё? При одной мысли об этом внутри всё скручивается от ревности, почти болезненной, жгучей. Но когда Шарль берёт его член глубже в рот, все эти мысли испаряются. Шарль пахнет домом. Их домом, и рот его такой знакомый, горячий, влажный. Язык проходится по всей длине, обводит головку, ныряет в щель уретры, собирая капли смазки. Шарль стонет вокруг его члена, и вибрация отдаётся прямо в позвоночник Макса. И Шарль старается. Очень. Будто Макс директор FIA и за отсос обещал Шарлю титул. Будь Макс директором FIA, он бы дал три титула Шарлю. За эти губы, за эти глаза, за то, как он принимает его до горла, как давится, но не отстраняется. За то, как его горло сжимается вокруг головки, создавая идеальное давление. Макс заводит руку в волосы Шарля, они спутанные, влажные от пота. Максу нравится. Он чуть дёргает ими назад, чтобы посмотреть Шарлю в глаза, и понимает, что близко. Слишком близко. Шарль всхлипывает, но не сопротивляется, позволяя Максу контролировать темп. По его подбородку течёт слюна, смешанная со смазкой, глаза блестят от слёз. Он должен бы выглядеть жалким, но вместо этого выглядит прекрасным. Разрушенным и собранным одновременно. Стоны заполняют комнату, движения становятся торопливыми, сбивающимися с ритма. Макс чувствует, как внутри всё скручивается, как тугая пружина перед выстрелом. Он хочет продлить этот момент, но не может, не когда Шарль смотрит на него так, не когда его рот такой горячий и жадный. Макс кончает, без предупреждения. Ну, Шарль тоже не предупреждал о том, что собирается его бросить, так что всё честно. Оргазм прошивает его с такой силой, что на мгновение он видит вспышки перед глазами. Спина выгибается, пальцы сжимаются в волосах Шарля, удерживая его на месте, пока сперма выплёскивается ему в горло. Шарль не пытается отстраниться. Не может. Не хочет. Шарль кончает следом, даже не притронувшись к себе. Просто от того, что Макс кончил ему в рот. Он вздрагивает всем телом, его член пульсирует, выплёскивая сперму на живот, стекая вниз по бедрам. Жалкий всхлип срывается с его губ вокруг члена Макса. Макс не отстраняется, всё ещё держит Шарля за волосы, и они смотрят друг другу в глаза. В этот момент между ними нет ни лжи, ни притворства. Они видят друг друга насквозь, со всеми недостатками и слабостями. — Глотай, — говорит Макс чуть с прищуром. В его голосе нет злости, только хриплая нежность, спрятанная за командным тоном. И Шарль повинуется. Его кадык дёргается, когда он сглатывает остатки спермы. Его губы красные, опухшие, блестящие от слюны. Выглядит так, будто его только что хорошенько трахнули в рот. Что, в общем-то, соответствует действительности. А потом Макс опускается на пол и целует его. Этот поцелуй отличается от предыдущих. Он не жадный, не требовательный. Он тихий, как признание, как сдача. Как капитуляция их обоих перед чем-то более сильным, чем они сами. Соленый, влажный, чувственный. Вкус собственной спермы во рту Шарля должен быть отвратительным, но нет. Почему-то это кажется правильным — разделить этот вкус, как они разделяют всё остальное. Макс думает, что его обокрали. Леклер просто украл его сердце и трясёт перед ним. Как перед кошкой пакетом с кормом. И что самое ужасное — Макс позволяет ему это. Снова и снова возвращается, как наркоман к своему дилеру, зная, что каждая доза может стать последней. Что каждый раз Шарль может исчезнуть, и тогда от Макса останется только оболочка. Шарль думает, что пропал, окончательно и бесповоротно, и если позволит себе совершить ещё одну ошибку, то никогда себе этого не простит. Он знает, что причинил Максу боль. Знает, что был трусом. Знает, что не заслуживает второго шанса. Но Макс здесь, целует его, и может быть, только может быть, у них есть шанс всё исправить. Даже если придётся снова прятаться. Даже если придётся лгать всему миру. На полу сидели двое. Гонщики Формулы-1, соперники на трассе, враги в глазах прессы, любовники в глубине души. Обнажённые не только физически, но и эмоционально. Со следами слёз и спермы, с покрасневшими губами и потными телами. С тысячами невысказанных слов между ними. Они не поговорили, скорее всего не поговорят. Каждый из них в этом почти уверен. Каждого из них это беспокоит. Они что-нибудь придумают, что-нибудь решат. Наверное. Возможно. Но не сейчас.