Косы

Финдэкано перебирает медные пряди осторожно, почти благоговейно. Мысленно переплывает море и оказывается в Валиноре. Чувствует прохладный ветерок, чувствует колющуюся траву под босыми ногами. Слышит, как наяву, смех Майтимо. Чистый, громкий смех. В груди кольнуло тоской: такого не было давно. И, кажется, уже не будет никогда.  От Майтимо резко пахнет смесью из трав и горьких отваров. Резко пахнет страхом и смертью. Раньше было по-другому. Финдэкано ловит себя на мысли, что тот, валинорский запах, он начал забывать. Что уже не может так же четко описать, разложить на даже едва ощутимые нотки ту приятную свежесть. Зато теперь он четко знает, как пахнут кровь и боль. И от этого уже не колется в груди — уже болезненно сжимается.  Глаза открываются редко и ненадолго. Замутненные, потускневшие глаза. Майтимо всегда смотрел куда-то мимо Финдэкано. И всегда приходилось гадать, что именно он видит в этот раз. И всегда, каждый обжигающий раз, вспоминался чистый взгляд. С искрой, которую Финдэкано не видел ни в каком другом феаноринге. С искрой, от которой Финдэкано сам зажигался. Теперь искрой делиться должен он. Знать бы только, откуда ее взять.  Сладкие губы Финдэкано тоже помнит. Робкие, неловкие поцелуи помнит. Помнит неуверенные прикосновения, смех, сопровождающий попытки исследовать друг друга. Смущение тогда душило. Смущение тогда вызывало острое желание провалиться сквозь землю. Сейчас хотелось вернуться к этому смущению. В горле встал ком.  Пальцы двигаются сами собой. Плетут из тусклой меди маленькие косички. Касаются чужих висков нежно, и вздрагивают от жара.  Финдэкано мысленно в Валиноре. Мысленно везде, где им вдвоем было хорошо. Отчего-то кажется, что если хотя бы на мгновение вернуться в эту, пахнущую кровью, болью и смертью реальность, в груди что-то лопнет. А будет ли легче, если… когда лопнет?  Стон рывком за руку утягивает обратно, в полумрак комнаты. В запах отваров и крови. И от этого стона в груди все-таки лопается. Бесшумно, быстро лопается. Отдается болью в ребрах, жжется в глазах. А пальцы все еще плетут. Плетут, даже когда на медные косы без перерыва капают слезы. Плетут, потому что ничего другого не остается. Потому что теперь только косы могут занять голову хоть сколько-то, отвлекая от сиплых стонов. Стонов, с которыми ничего нельзя сделать. Которые остается только слушать.