Терапия off-label

Вряд ли кто-то задумывается о том, закрыта ли дверь, когда стоит на грани своего психического благополучия. Она открыта, закрыта, сломана — какая разница? Это просто техническая деталь в ландшафте катастрофы. Разве может она что-то изменить? Женя продирал глаза от короткого и нелепого сна, больше похожего на обморок от усталости. Сначала он ничего не понял. В комнате был полумрак, но сквозь щели в шторах пробивался холодный, скупой свет зимнего утра. И прямо перед ним стояла девушка. Низенькая, немного пухловатая, с круглыми щеками и изгибом бровей, который Женя всегда про себя именовал «наглым». Она смотрела на него, Женю, с нескрываемым, почти научным любопытством, будто рассматривала редкий вид гриба, выросшего на диване. Первая мысль была сонной и блаженной: «Приснилось. Странный сон. Девушка в квартире у Саши. Смешно». Ему было тепло и уютно под пледом, он инстинктивно запрятался в него по самый нос и прижался к чему-то тёплому, ровно дышащему под его рукой. Источнику тепла. Укромному, надёжному. И тогда пришло осознание. Короткое, резкое, болезненное, как удар током. Он проснулся не в своей постели. Он проснулся на диване у Саши. И это «что-то тёплое» под его рукой — это был сам Саша. Тот лежал на боку, спиной к нему, и дышал глубоко и ровно, всё ещё погружённый в сон. А его, Женина, ладонь лежала на его груди, чувствуя ритмичный подъём и падение. Это было похоже на пробуждение посреди ночного дежурства, когда дают полтора часа сна на раскладушке в ординаторской — противно, неестественно, тело кричит от протеста, но мозг уже хлёстко и безжалостно включает режим «надо». События ночи пролетели в голове калейдоскопом: горы мусора, едкая химия, смех над сэндвичами, картина с курицей, тёплый свет гирлянд… И тихое согласие остаться. Чтобы встретить родственников. И вот они — родственники. Вернее, первая их ласточка. Девушка с наглыми бровями. Сестра. Вика. Женя медленно, стараясь не дышать, убрал свою руку с Сашиной груди. Он отодвинулся на дюйм, потом ещё. Плед сполз с него. Холод утра мгновенно обжог кожу. Девушка наблюдала за этой пантомимой, не проронив ни слова. Только её брови поднялись ещё чуть выше, добавляя её выражению лица новый оттенок — теперь уже откровенного, почти восхищённого изумления. — Ты Вика, да? — прошептал Женя, осторожно, как сапёр, выбираясь из кокона пледа и остатков сна. Голос его был хриплым и неестественно тихим. — Пойдём на кухню, я… я сделаю тебе чай. Она лишь молча кивнула, не сводя с него глаз. Брови её, и без того «наглые», ещё больше сдвинулись, образуя тёмную, вопросительную черту. Она развернулась и пошла в кухню, не оборачиваясь, давая ему возможность выбраться. Женя на цыпочках, крадучись, как вор, последовал за ней, бросив последний взгляд на диван. Саша спал всё так же крепко, неподвижно, как воин, павший на поле брани и забытый там. Он казался бы мёртвым, если бы не лёгкое, ровное движение груди под тканью футболки и то странное, живое тепло, которое ещё секунду назад согревало Женину ладонь. — Прости, — произнёс Женя уже чуть громче, на кухне, устанавливая чайник на плиту. Руки его слегка дрожали. — Саша не знал, во сколько вы приедете. Мы… хмм… засиделись. Вчера. Вика уселась за стол с видом полновластной хозяйки, уперла пухлые щёки в ладони и уставилась на него. Её взгляд был изучающим, почти как у энтомолога, который наконец-то поймал редкое насекомое. Чайник шипел, набирая температуру, и это шипение только подчёркивало натянутую, гулкую тишину между ними. Становилось неловко. Невыносимо. — Так ты его парень? — спросила Вика. — Мама будет не в восторге. Она там ждала его невесту. Женечку. Полные штаны восторга от неё. Женя почувствовал, как воздух вышибает из его лёгких. Он прокашлялся в кулак, прочистил горло так тихо, как только мог, пытаясь выиграть секунды. Чайник, предатель, закипал мучительно медленно, будто наслаждался зрелищем его агонии. Его мозг лихорадочно работал: отрицать? Согласиться? — Нет, — наконец сообразил он. Голос его приобрёл деловую, слегка уставшую окраску. — Мы коллеги. Врачи. У нас сейчас… совместный проект. Исследовательский. Работы очень много, иногда вот так засиживаемся до утра, анализируем данные. Он дома сидит, материалы обрабатывает, а я подключаюсь. Вика покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то вроде скучающего разочарования. Она откинулась на спинку стула. — Да ты что, — протянула она без особой веры. — Вижу, проект успешный. И спит он теперь не один. Очень продуктивное сотрудничество. В её голосе не было злобы, только лёгкая, язвительная усмешка. Она явно видела сквозь эту тонкую ширму. — Да мы просто устали очень, и… — Женя попытался продолжить, но Вика спокойно подняла руку, прерывая его. — Да передо мной можешь не оправдываться, — сказала она тихо, но так, что каждое слово прозвучало весомо. Её взгляд стал серьёзным, почти сочувствующим. — Я всё знаю. Но мама вот приедет через пару часов. И тебе, — она сделала смысловую паузу, глядя прямо на него, — лучше бы не быть здесь, когда она войдёт. Она произнесла это не как угрозу, а как дружеский, даже заботливый совет. Как предупреждение о надвигающемся шторме, перед которым разумнее убраться с пути. — Ну, я обещал, что останусь, — неуверенно, но упрямо произнёс Женя, разливая кипяток по кружкам. Пар обжёг ему пальцы, но он даже не вздрогнул. — Саша сам просил. Ему… нелегко будет. — Ага, понимаю, — протянула Вика, без особого энтузиазма обмакивая чайный пакетик в кипяток. Её взгляд скользнул по нему, оценивающе и немного устало. — Ну, смотри, дело твоё, конечно. Я предупредила. — Она сделала паузу, потом спросила, глядя куда-то мимо него, в стену: — Зовут-то тебя как, не-парень? — Евгений, — смущённо сообщил Женя, автоматически протягивая руку для знакомства через стол. — Женя. Вика медленно перевела взгляд на его протянутую руку, потом на его лицо. И вдруг тихо, сдержанно захохотала. Звук был не злым, а каким-то горько-изумлённым. — Женя… — повторила она, качая головой. — Ну, ирония, однако. Прямо по Фрейду, что ли. Мама всё ждёт его Женечку. А он себе… Женю находит. Она пожала протянутую руку. Её пальчики были мягкими, тёплыми, и рукопожатие оказалось крепким и дружелюбным. И после этого что-то сломалось. Напряжение в кухне растаяло, как лёд под утренним солнцем. Дальнейший разговор потек легче, непринуждённее. Вика оказалась не колючей защитницей семейных устоев, а просто уставшей молодой мамой с острым, но не злым языком. Она рассказывала о дороге, о своих детях, о вечно занятом муже, и Женя, к своему удивлению, смог расслабиться. Он даже нашёл в себе силы улыбаться и кивать, слушая её истории о бытовом хаосе, который был так знаком и так далёк от его собственного. — Смотри, — вдруг тыкнула она ему прямо в лицо телефоном. На экране была фотография двух пухлых, розовых близняшек в одинаковых подгузниках. Они смотрели в объектив с одинаковым, немного ошарашенным выражением. — Мои гоблины. Вылезли двое сразу. Прямо как по заказу. Такого сюрприза я, честно, не ожидала. Женя расцвёл. Вся его усталость и напряжение будто отступили. Он взял телефон в руки, рассматривая фотографию с профессиональным, но тёплым интересом. — Боже, — восхищённо выдохнул он. — Они же как две… картошки. Только очень милые. Такие одинаковые и такие разные одновременно. Вот у этого, — он ткнул пальцем в левого младенца, — взгляд более философский. А этот, кажется, уже собирается орать. Это же потрясающе. Вика прыснула смехом, отбирая телефон обратно. — Точно, про орать угадал. Этот, Сёма, орать это его хобби. — Она на секунду задумалась, глядя на экран, и её лицо смягчилось. Потом вздохнула, и в голосе прозвучала лёгкая, знакомая Жене тоска. — Хоть отдохну от них на этих похоронах. Представляешь? Я думала, с одним не справлюсь, а они как начали лезть… Муж, когда на УЗИ услышал, что сердцебиений два, чуть с кушетки не рухнул. Потом всю дорогу домой матерился, что надо было выключить свет. Мол, они, как мотыльки, на огонёк сползаются. Она говорила это с такой любовью и такой усталостью, что Женя невольно улыбнулся. Он смотрел на неё и видел уже не угрозу, а ещё одного человека, измотанного жизнью, но как-то по-своему с ней справляющегося. — Ты куришь? — почти с надеждой в голосе спросила Вика, глядя на него снизу вверх. — Чего? — Женя на мгновение остолбенел. — Ты же молодая мать, какой нафиг куришь? Это же… Но Вика уже доставала из кармана своих узких джинсов початую пачку «Мальборо». Движения её были быстрыми, почти лихорадочными. — Слушай, я всю беременность и лактацию была идеальным примером для подражания, — нервно бросила она, стуча пачкой по ладони. — Не пила, не курила, ела брокколи на пару, читала им вслух Шекспира, блядь, пока они у меня в животе пинались. Хоть сейчас-то могу немного себя поуничтожать. Пошли, только тихо. Пока этот хмырь, — она кивнула в сторону комнаты, где спал Саша, — не проснулся и не начал читать лекцию. В её голосе прозвучала не злоба, а какая-то усталая, горькая обида. Женя колебался секунду. С одной стороны — врач в нём возмущался. С другой — он видел в её глазах ту же самую, знакомую до боли потребность сбежать. Хоть на пять минут. Хоть в дым сигареты. — Ладно, — сдался он, поднимаясь. — Но только одну. Они вышли на маленький, захламлённый ящиками балкон. Утренний воздух был ледяным и колким. Вика, не глядя, протянула ему пачку. Женя, после секундной паузы, взял одну сигарету. Они стояли молча, зажигая сигареты от одной зажигалки. Первая затяжка Вики была глубокой, жадной, с закрытыми глазами, будто она вдыхала не дым, а живительный эликсир. Потом она выдохнула струёй серого дыма в морозный воздух и прошептала: — Боже, как же я соскучилась по этому дерьму. Понимаешь, когда ты два года живешь не своей жизнью, а какой-то сводом правил… иногда хочется просто сделать что-то плохое. Просто, потому что можешь. Женя понимал. И не осуждал. Он молча стоял, наблюдая, как её пальцы слегка дрожат, прижимая сигарету. Холод пробрался сквозь тонкую ткань его свитера. — Расскажи про вашу маму, — начал он неловко, глядя куда-то в сторону ржавых перил балкона. — Отчего Саша так… её боится. Не просто не хочет видеть, а именно боится. Вика закатила глаза, затянулась так глубоко, что кончик сигареты вспыхнул ярко-красным в полутьме декабрьского утра — Да потому что она пиздец какой человек, — выдохнула она вместе с дымом, и слова вырвались разом, будто она долго держала их за зубами. — Ну, из разряда… как бы объяснить. Ей важна картинка, видимость. А не то, что внутри. Не важно, чего ты хочешь, чего боишься, что чувствуешь. Главное — чтобы перед окружающими всё было «как у людей». Чтобы её не позорили. Наши с Сашкой жизни она расписала ещё до нашего рождения, как сценарий какого-то дерьмового сериала. Только вот сериал пошёл не по сценарию. Она замолчала, вглядываясь куда-то в морозную дымку за окном, будто пытаясь там разглядеть контуры прошлого. — Мне вот, считай, повезло, — продолжила она тише. — Мои детские хотелки с её планами как-то совпали. Она хотела, чтобы я замуж пораньше, детей нарожала, остепенилась. А я… я и сама не против была. Мне знаешь, быть домохозяйкой, возиться с гоблинами, проще, чем вертеться в этом мире. А Сашка… с Сашкой она намучилась. И он с ней. — Намучался? — тихо переспросил Женя, хотя уже чувствовал, куда ветер дует. — Ну, она хотела, чтобы он профессию престижную получил. Добился всего. Потом — женился на хорошей девушке, из приличной семьи. Чтобы внуков ей наделал. Чтобы вообще всё было красиво, как с картинки в её голове. А Сашка… — Вика сделала ещё одну затяжку, и её голос стал совсем тихим, почти шёпотом, — …к женитьбе никогда не лежал. Он мне как-то по секрету признался, когда мы ещё мелкими были, лет по десять. Я тогда подумала: «Ну пиздец тебе, братан. С такой мамашей». Женя молча кивнул. Он уже знал ответ, но нужно было услышать это из её уст. Чтобы картина сложилась полностью. — Признался-то в чём? — всё же спросил он, давая ей возможность выговориться. Вика выдохнула длинную струю дыма, которая тут же смешалась с морозным паром от её дыхания. — В том, что девочки ему не нравятся. Совсем. Что он чувствует себя… не так. И что он очень боится, что мама это когда-нибудь узнает. Женя печально уставился во двор, прогоняя это в голове. — А потом, лет в шестнадцать, он не выдержал. Решил, что хватит жить с этим грузом. Сказал ей. Им обоим. И тогда… тогда началось. Персональный ад. Не крики, нет. Мама не кричит. Она плачет. Тихими, обиженными слезами. Говорит, как он её убивает. Как папа из-за этого инфаркт схватит. Как они теперь перед роднёй опозорены навеки. Какая это «болезнь», «извращение». Она водила его к психологам, к бабкам, к священникам. Пыталась «вылечить». Потом и психиатр был, длительная терапия, там всё серьезно было. — Был психиатр? — оживился вдруг Женя. В какой-то миг в его голове с глухим щелчком встало на место последнее звено. Стало кристально ясно отчаянное, почти животное сопротивление Саши любым таблеткам, любым официальным схемам лечения. Он уже через это проходил. И этот опыт оставил в нём не шрамы, а открытые, гноящиеся раны. — И что, помог? — спросил он, уже зная ответ. — Какой там помог, — фыркнула Вика с горькой усмешкой. — Хуже только сделали. На тех таблетках, что ему выписали, он стал… другим. Не живым. Замороженным. А потом, когда доза менялась или что… пару раз пытался с собой покончить. Серьёзно. — Она говорила это быстро, отрывисто, глядя куда-то в сторону, будто признавалась не в попытке суицида брата, а в каком-то мелком, постыдном проступке. — Это мама потом врачам умолчала, родственникам — тем более. Стыдно. Сын-самоубийца — это же позор на всю семью. Потом, видимо, поняла, что ничего сделать не может. Не вылечить, не исправить. И решила… просто забыть. Стереть. Мол, не было ничего. И разговора того не было, и таблеток этих не было, и… всего. Сын у неё обычный, хороший. Хирургом хочет стать. Медаль у него золотая. И ни разу с тех пор — ни единого слова. Как будто стёрла ластиком целый кусок его жизни. Пойдём уже, — резко оборвала она себя, поёживаясь. — Холодно тут до чёртиков. Она развернулась и потянула за ручку балконной двери. Женя молча последовал за ней, но ноги его стали ватными. В ушах стоял гул. На душе сделалось пусто и тошно, как после тяжёлого отравления. Он теперь понимал всё. Понимал, почему Саша так яростно отказывался от любой «нормальной» помощи. Почему его собственные, дурацкие методы — рисунки, задания — сработали там, где профессиональная психиатрия нанесла только дополнительный урон. Потому что они не пытались его «исправить». Они просто были рядом. Принимали его в том состоянии, в котором он был. — Эй, долбаёб, — громко, без всякой церемонии провозгласила Вика, пиная диван ногой. Удар был несильным, но решительным. Женя инстинктивно рванулся было вперёд, чтобы остановить её, но было поздно. — Вставай, а то так мамашу проспишь и останешься без наследства. Саша подскочил на диване резко, как от удара током. Сонное лицо исказила гримаса чистого, животного недовольства. Он сел, ослеплённый светом и несколько секунд бессмысленно смотрел перед собой, пока сознание не вернулось к нему обжигающей волной. Он потряс головой, будто стряхивая не только остатки сна, но и всю тяжесть прошедшей ночи. — Кто… это пустил эту ведьму в дом, — сонно, но с нарочито напыщенным недовольством пробурчал он, щурясь на сестру. Голос его был хриплым от сна. — Жень, метлу ей дай, пусть домой летит. В своё болото. Вика, вместо ответа, сделала резкое движение и повисла на его шее крепким, пухлым, почти удушающим объятием. Саша непроизвольно скривился — не от отвращения, а от неожиданности и той самой, глубоко спрятанной неловкости, что всегда возникала при физическом контакте, даже с сестрой. Но через секунду его руки машинально обняли её в ответ — жест был неуверенным, скованным, но настоящим. — Капец, у тебя изо рта воняет, — провозгласила Вика, отстраняясь и морща нос с преувеличенным отвращением. Она посмотрела на Женю, который стоял в дверном проёме и покачала головой с наигранным сочувствием. — Пиздец, Жень, как ты его по утрам терпишь. Это же химическое оружие. Саша фыркнул, потирая затылок, но в уголках его глаз дрогнула тень чего-то, что могло бы стать улыбкой, если бы не общая усталость и напряжение. — Ну, ты-то тут, — заключил Саша, оглядевшись и констатируя очевидное. Его взгляд был мутным от сна, но уже настороженным. — А мама не с тобой? — Не, она позже будет. С поездом. Иди зубы почисти, ради всего святого, — отмахнулась Вика, уже направляясь к кухне. — А я там торт привезла, домашний. Пойду пока накормлю твоего не-парня. А то он тут с голоду помрёт, пока ты красоту наводишь. И она удалилась, оставив Сашу в лёгком ступоре. Он непонимающе посмотрел на Женю, который стоял, словно пойманный на месте преступления. Тот лишь развёл руками в красноречивом жесте: «Меня самого врасплох застали. Не смотри на меня». Дальше был торт. Вика действительно привезла с собой круглый, щедро покрытый шоколадной глазурью бисквит, пахнущий ванилью и домашним уютом. Они сели за кухонный стол — уже чистый, сияющий — и снова пили чай. На этот раз — с тортом. И Вика, к удивлению Жени, оказалась… приятной. Не просто не врагом, а весёлой, остроумной, даже душевной. Она хохотала над его неуклюжими шутками про больничные будни ещё громче и искреннее, чем сам Женя. Рассказывала смешные и грустные истории про своих «гоблинов», про мужа, про абсурд материнства, даже про дядю Марата, которого они особо и не знали. Где-то между вторым куском торта и очередной, уже совместной ходкой на балкон «подымить», между ними родилось что-то вроде крепкого, железного взаимопонимания. Не союзничества даже — а простого человеческого принятия. Она видела в нём не угрозу или странность, а просто ещё одного уставшего человека, который почему-то оказался рядом с её сломанным братом и, кажется, действительно пытался помочь. А он в ней видел не судью, а сестру, которая, несмотря на всю свою браваду и цинизм, тоже переживала и, в глубине души, была рада, что Саша не один. Когда в дверь постучали, Женя внутренне съёжился. Его кишечник сжался в холодный, твёрдый узел. Он не двинулся с места на кухне. Саша, сидевший напротив, тоже застыл, его взгляд устремился куда-то в пространство над дверью, будто он надеялся, что звук окажется галлюцинацией. Только Вика, вздохнув, поднялась и ткнула брата в бок локтем. — Иди, встречай, герой. Твоя публика ждёт, — пробормотала она без особой злобы, но и без сочувствия. Саша поднялся с видом человека, идущего на эшафот. Неохотно, медленно, будто его ноги были залиты свинцом. В прихожей раздался шмякающий звук захлопывающейся двери, потом зашуршали пластиковые пакеты, послышался лёгкий, встревоженный голос. Съедаемый острым, почти болезненным любопытством, Женя высунул голову из кухни, стараясь оставаться в тени. Мама оказалась… не такой, как он представлял. Она была приятной, даже красивой пожилой женщиной. Не хрупкой старушкой, а женщиной, которая держалась с грацией и каким-то усталым, но живым шармом. Крашеные волосы, уложенные в аккуратную причёску, отливали невероятной, почти неестественной блондинистостью под светом тусклой лампы в прихожей. Но самое поразительное было её лицо. В нём, в овале, в разрезе глаз, в чём-то неуловимом, угадывалось Сашино. Та самая общая черта, что связывает кровных родственников — не конкретная деталь, а целый отпечаток, делающий их очевидно «своими». Увидев это сходство, Женя почувствовал новый, странный укол — не страха, а какой-то почтительной, леденящей тревоги. Он мгновенно отпрянул обратно в кухню, боясь встретиться с ней взглядом. — Сашенька, — донёсся из прихожей голос. Он был мягким, чуть дрожащим, нарочито «по-старушечьи» невинным, но за этой невинностью чувствовалась стальная пружина ожидания. — Я ведь пять лет не видела тебя, сыночек. Женя, не видя, мог с абсолютной ясностью представить лицо Саши в этот момент. Не выражение — выражение, скорее всего, было бы пустым, каменным, тем самым щитом, который он надевал при разговоре с матерью. Но лицо — бледное, с тем же разрезом глаз, что и у неё, с тем же, чуть напряжённым изгибом губ. — Чистота у тебя, — бормотала женщина, пробираясь глубже по короткому коридору. Её голос, казалось, ласкал стены, но Женя почему-то почувствовал в нём тонкую, острую угрозу. Как будто чистота была не достижением, а уликой. — Женечка у тебя, значит, хозяйка рукастая. Молодец девочка. Женю скрутило изнутри. Его корежило от этих слов. В голове зрели мысли, одна неприятнее другой. По какой-то необъяснимой причине он уже понимал, что не сможет просто отсидеться в углу и молчать. Может, потому что Саша был его… ну, не пациентом, а подопытным. Ответственностью. И делать с ним неловкие, болезненные вещи мог заставлять только он. А может, его просто до тошноты бесила эта вся ситуация: эта женщина, её сладкий голос, и эта мифическая «Женечка» — идеальная хозяйка, которая якобы отдраила эту помойку и теперь прячется в спальне, пока её почти-свекровь раздаёт оценки. Он не дал ей войти в кухню. Он сам шагнул в дверной проём, преградив путь. И улыбнулся. Широко, нарочито вежливо, с той самой профессиональной, безупречной улыбкой, которую он использовал с самыми трудными родственниками пациентов. — Здравствуйте, — просиял он, глядя прямо в её удивлённые, подведённые тушью глаза. — Очень рад познакомиться. Я Евгений. Женя. Мама уставилась на него так, будто он был не человеком, а призраком, явившимся из её худших кошмаров. Она часто заморгала, её безупречный макияж внезапно казался маской на лице, которое начало терять цвет. Она не сводила с него глаз, и в её взгляде читалось не просто удивление, а чистый, немой ужас от столкновения с невозможным. — Сашенька, — подозвала она голосом, тонким и дребезжащим, каким говорят на грани обморока. Она даже руку к груди приложила — жест, отточенный годами для максимального эффекта. — А это… это-то кто у тебя тут? Ты же говорил… — Мам, это мой друг, — быстро, почти автоматически выдавил Саша. Голос его звучал плохо, но он держался. — Тоже врач. Мы… вместе работаем над одним проектом. Он зашёл помочь. Это была их заранее приготовленная, жалкая легенда. Но она уже трещала по всем швам под весом одного только имени «Женя». — Я-то думал, ты собираешься ей всё рассказать, — с нарочитым, театральным упрёком в голосе пролепетал Женя. Сам не понимая до конца, что творит, он шёл ва-банк. Он видел, как Саша замирает, как его глаза расширяются от паники. Но он видел и другое. Видел, как за последние недели Саша перестал быть тенью. Начал улыбаться и смеяться вместе с ним. Видел, как в нём появились островки твёрдой почвы — пусть маленькие, хрупкие, но свои. Их странная терапия работала. Пусть по кускам, пусть через абсурд и бытовую химию. И сейчас эта женщина, этот живой памятник прошлой травме, стояла здесь, чтобы одним взглядом, одним словом свести все эти крошечные победы на нет. И Женя не мог этого допустить. — О чём он, Сашенька? — Мама медленно, как в замедленной съёмке, повернула к сыну лицо, полное нарисованного, детского недоумения. Но в глубине её глаз горел холодный, ясный огонь. — Кто этот человек? И где… где твоя невеста, сынок? Женечка? Ты же говорил… — Мама, — уверенно, почти сладко заявил Женя, сделав шаг вперёд и беря её холодную, тонкую руку в свои ладони. Его прикосновение было тёплым, но она вздрогнула, будто от ожога. — Я так мечтал познакомиться всё это время. Саша сто раз обещал, что сам вам всё расскажет, но, видимо, слишком волнуется. Ну что с него взять. Лицо Саши выражало не волнение, а полный, концентрированный ужас. Он стоял как вкопанный, глаза были широко раскрыты, губы беззвучно шевелились. Он, кажется, наконец понял, к чему ведёт эта безумная импровизация. Он смотрел на него не как на спасителя, а как на человека, который только что поджёг спасательный плот, на котором они оба плыли. Вика наблюдала со стороны, прислонившись к косяку кухонной двери. Она не вмешивалась, но в её глазах горел нескрываемый, почти хищный интерес. Она видела, как трещит по швам фамильный фасад, и, судя по её лицу, это зрелище доставляло ей своеобразное удовольствие. Мама медленно, с усилием, высвободила свою руку из его ладоней. Её лицо было бледным, но абсолютно непроницаемым. — О чём… расскажет? — спросила она, и её голос звучал ровно, слишком ровно, будто она выдавливала слова из самой себя. Женя сделал глубокий вдох. Внутри всё дрожало и переворачивалось, но он заставил себя улыбнуться — той самой, лучезарной, «жениной» улыбкой, которая сейчас казалась оскалом. — О том, что мы с вашим сыном любим друг друга, — выпалил он. Слова прозвучали громко, чётко, как приговор. Он тут же сунул дрожащие руки глубоко в карманы джинсов, чтобы никто не увидел, как они трясутся. — Всё серьезно, мама. Я настроен решительно. Саша прижал ладонь ко лбу, будто пытался вдавить обратно осознание этого кошмара. Его глаза были закрыты, тело напряжено в струну. Вика, стоявшая за спиной матери, поймала взгляд Жени и показала ему большой палец, поднятый над её плечом. В её глазах читалось не осуждение, а что-то вроде дикого, одобрительного изумления: «Ну ты даёшь!». — Вы что такое говорите, молодой человек, — раздражённо, уже без слащавости, бросила женщина. В её голосе зазвучали стальные нотки, которые она, видимо, считала окончательными. — Мой сын скоро женится. У него невеста. А вы убирайтесь отсюда с такими… шутками. Неприличными. — Никто не шутит, мама, вы чего, — улыбнулся Женя ещё шире, ещё решительнее. Эта улыбка уже не была его собственной — это была маска, броня, оружие. — Неужели не верите? Всё же очевидно. С этими словами он сорвался с места. Не быстро, но решительно. Он подошёл к Саше, который стоял, скованный тихим, внутренним параличом. Тот дрожал мелкой, прерывистой дрожью, как в лихорадке, и был явно не в себе. Он так и не вымолвил ни слова в свою защиту или против. Женя придвинулся к нему ближе, ощущая через ткань футболки тепло его тела и сбивчивый, неровный подъём груди. Он взял его руку — она была влажной от пота и ледяной, как у покойника, — и вложил её в свои ладони, пытаясь согреть, передать хоть каплю своей наглой уверенности. Саша был одним большим комком живых противоречий. Он не хотел этого. Каждая клетка его тела кричала об этом. Но если бы он действительно, всем своим существом не хотел — он бы остановил. Заткнул бы Женю, вырвался, дал бы пощёчину, что угодно. Но он не сделал ничего. Он позволил. Он замер, как кролик перед удавом, и в этой его пассивности была страшная, безмолвная капитуляция. Женя приблизился ещё на сантиметр. В его голове всё выглядело по-другому: перед матерью нужно было разыграть что-то страстное, убедительное, чтобы не осталось сомнений. Но когда он наклонился, когда увидел вблизи его бледные, потрескавшиеся губы и пустой, ушедший в себя взгляд, вся бравада куда-то испарилась. Получилось то, что получилось. Он поцеловал его. Робко. Неловко. Губы Саши были сухими, шершавыми, они не сопротивлялись, но и не отвечали. Они были просто… там. Холодные и безжизненные, как камень. Это был не поцелуй. Это была печать. Печать на той чудовищной лжи, которую Женя только что состряпал. Печать, которая теперь навсегда связывала их в глазах этой женщины, да и, возможно, в их собственных. Это длилось секунду, может две. Потом Женя отстранился, чувствуя, как по его спине бегут мурашки стыда и ужаса от содеянного. Он не смотрел на Сашу. Не смотрел на мать. Он смотрел куда-то в пространство между ними, пытаясь отдышаться, пытаясь вернуть себе контроль над дрожащими руками и подкашивающимися коленями. Он только что переступил черту. Не терапевтическую. Человеческую. И теперь ему предстояло жить с последствиями. А Саше — тем более. И от этой мысли внутри всё обрушилось в какую-то ледяную, бездонную пустоту. Потом были крики. Вика, которая уверяла, что мать не кричит, видимо, соврала. Или она просто ещё не сталкивалась с такой версией спектакля. Пожилая женщина не просто повышала голос — она выла. Звонко, пронзительно, с надрывом, который рвал тишину квартиры на клочки. Она кричала об извращенцах, о грехе, о позоре, который ляжет на весь их род. Грозила вызвать полицию, кричала, что ей лучше повеситься, чем жить с таким знанием. Она хваталась руками за грудь, её дыхание становилось тяжёлым, прерывистым, лицо заливалось нездоровым румянцем. Женя, стоявший рядом с Сашей, который снова вжался в стену, прекрасно видел механику этого представления. Это был спектакль. Отточенный, красивый в своей уродливой театральности. Каждое движение, каждый вздох, каждый жест «сердечного приступа» были выверены до мелочей. Он видел это по работе — настоящая одышка, настоящая боль выглядят иначе. Это была эмоциональная шантажная атака, и она проводилась виртуозно. — Ты моё сердце не бережёшь, — сокрушалась она, по-прежнему сжимая воротник блузки и преувеличенно хватая воздух ртом. — Отец твой из-за тебя инфаркт получил, а ты теперь и меня до могилы довести хочешь? Ради этого… этого… Она не договорила, махнув рукой в сторону Жени, словно он был не человеком, а нечистотой. — Мама, — тихо, но очень чётко проговорил Женя, перебивая её очередную тираду. Его голос прозвучал неожиданно спокойно на фоне её истерики. — Ну сердце-то у вас… не с той стороны. Вот. — Он ткнул пальцем. — Оно левее. Вы за правую хватаетесь. Дышите ровнее, а то кислорода мозгу не хватит для полноценной драмы. Наступила секунда абсолютной, оглушительной тишины. Даже её рыдания застряли в горле. Она замерла, её рука, сжимавшая «больное» место, неловко повисла в воздухе. Её глаза, полные слёз и ярости, уставились на Женю с таким чистым, немым изумлением, будто он только что плюнул на алтарь. Вика, стоявшая позади, фыркнула. Звук был приглушённым, но он прозвучал, как выстрел. Мама медленно опустила руку. Слёзы на её глазах мгновенно высохли, сменившись ледяным, ясным взглядом. Весь её «приступ» испарился, как будто его и не было. — Ты… наглец, — прошипела она уже без надрыва, голос её стал низким и опасным. — И развратник. Безбожный. — Врач, — поправил её Женя, не отводя взгляда. — Я знаю анатомию. И знаю показную истерику, когда вижу её. Давайте уже закончим этот спектакль. Вы напугали сына. Вы приехали устроить свой личный трибунал, потому что его жизнь не вписывается в вашу картинку. Устали вы, наверное, с дороги. Идите, чай попейте. Или уезжайте. Но эти крики — оставьте при себе. Они здесь не работают. — Ты грязный, богомерзкий урод, — выдохнула мама, уже не крича, а почти шёпотом, но от этого слова прозвучали ещё громче и острее. Она бросила их прямо в лицо Жене, и её взгляд был полон такой чистой, неразбавленной ненависти, что он физически отшатнулся. Потом она выпрямилась во весь свой невысокий рост, подняла подбородок и произнесла громко, чётко, как объявление: — Пойдём, Вик. Переночуем в гостинице. Я ни секунды больше не останусь в этом… цирке уродов. Саша не промолвил ни слова. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел куда-то в пустоту перед собой. Его лицо было абсолютно бесстрастным, будто все чувства в нём сгорели дотла, оставив после себя только пепел и эту ледяную пустоту. Он даже не вздрогнул от её слов. Вика, которая всё это время наблюдала, вздохнула и кивнула. Она встретилась взглядом с Женей, и в её глазах читалось не осуждение, а скорее усталое сочувствие и что-то вроде извинения. Она развела руками — мол, я ей сейчас перечить не буду, она меня живьём сожрёт. Потом подхватила мамину сумку, которую та так и не разобрала. И они удалились. Так же внезапно, как и появились. Дверь в прихожей закрылась не с хлопком, а с мягким, окончательным щелчком. Звук был тихим, но в опустевшей квартире он прозвучал громче любого крика. Осталась только пустота. И тишина. Не та уютная тишина после уборки, а тяжёлая, гулкая, непривычная. Воздух, ещё секунду назад наполненный истерикой и ядом, теперь казался разреженным, трудно дышащим. Женя стоял посреди комнаты и чувствовал, как эта тишина впивается в него, давит на барабанные перепонки. Он обернулся к Саше. Тот по-прежнему стоял у стены, не двигаясь. Его взгляд был прикован к точке на полу, где только что стояла его мать. В его неподвижности было что-то пугающее. — Саш… — тихо начал Женя, но голос его сорвался. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. — Саша, послушай… Саша медленно, будто с огромным усилием, поднял на него глаза. В них не было ни злобы, ни благодарности, ни даже того шока, что был раньше. Была только бесконечная, всепоглощающая усталость. Усталость, которая была глубже любого отчаяния. — Зачем? — прошептал он. Одно слово. Оно прозвучало не как упрёк, а как самый искренний, самый непонятный ему вопрос в мире. — Зачем ты это сделал? — Потому что я не мог позволить ей добить тебя, — прошептал Женя как оправдание, но даже ему самому эти слова показались плоскими и глупыми, как дешёвая реплика из плохой мелодрамы. Они висели в воздухе, ничего не объясняя, ничего не искупая. Саша сорвался с места, как пружина. Он не побежал, а резко развернулся и ушёл в комнату, хлопнув дверью так, что задребезжала посуда на кухне. Женя, на автомате, пошёл следом. Его ноги сами несли его в эту новую зону катастрофы. — Кто просил тебя? — закричал Саша из-за закрытой двери, и Женя осознал, что впервые слышит его крик. Настоящий, громовой, полный не сдавленной тоски, а живой, дикой ярости. — Кто?! Она бы уехала! Всё бы быстро закончилось! Она бы посидела, поворчала и уехала! И всё! Я просто… я просто просил побыть со мной, потому что… Он запнулся. Дальше должны были быть слова о страхе, о одиночестве, о том, что он не справится. Но смысла в этих словах теперь уже не было. Они растворились в грохоте того взрыва, который устроил Женя. — Саш, — Женя толкнул дверь, она не была заперта. Он вошёл. Саша стоял посреди комнаты, спиной к нему, его плечи напряжённо вздымались. Женя потянулся к нему, пытаясь положить руку на плечо, коснуться, как-то достучаться. — Пожалуйста, послушай… Саша моментально, как от прикосновения раскалённого железа, отстранился. Он обернулся, и его лицо было искажено не болью, а холодной, почти безупречной ненавистью. — Убирайся, — произнёс он, и его голос снова стал тихим, но теперь в этой тишине звенела сталь. — Пожалуйста. Уходи. Оставь меня в покое. Просто уйди. Он не кричал больше. Он выдохнул это как приговор. И в его глазах не было места ни для их дурацких заданий, ни для гирлянд, ни для смеха над картиной с курицей. Была только пустота после шторма и просьба — нет, требование — чтобы он, Женя, исчез. Чтобы он перестал быть частью этого кошмара, который сам же и усугубил до непереносимого предела. Женя замер. Его рука, всё ещё протянутая в пустоту, медленно опустилась. Всё внутри него оборвалось и рухнуло в какую-то бездонную, тихую яму. Он кивнул. Медленно, один раз. Не в согласие, а просто как констатацию: приказ принят к исполнению. Он развернулся и вышел из комнаты. Не побежал, не хлопнул дверью. Просто вышел. Собрал свою куртку с новой, чистой вешалки в прихожей. Надел её. Поднял рюкзак. Всё его тело двигалось автоматически, как у робота с разряженными батарейками. На пороге он обернулся на секунду. Комната с гирляндами казалась теперь не уютной, а жуткой, как декорация после спектакля, где все актёры погибли. За закрытой дверью в комнате стояла тишина. Густая, мёртвая. Оказавшись дома, Женя двигался в каком-то оцепенении, словно его тело помнило маршрут, а душа осталась там, в той квартире. Воздух в его собственной комнате показался чужим, безжизненным. Он сбросил куртку на пол и опустился на стул перед столом, уставившись в пустоту. Потом, почти машинально, порылся в рюкзаке. Пальцы нащупали знакомую, потрёпанную обложку. Он вытащил тетрадь с котёнком. Провёл ладонью по картону — она всё ещё хранила в себе какое-то остаточное тепло. Не физическое, а то, что осталось от их бессонных ночей, от смеха над дурацкими заданиями, от усталых улыбок над сэндвичами в четыре утра. От того, что было до. Руки дрожали, когда он открыл тетрадь на последней странице. Той самой, которую Саша исписал последней. Те самые три строки, которые он так не хотел показывать. Три факта, которые нельзя произнести вслух. Женя прочёл их. «Я хочу умереть. Я хочу жить, но не знаю как.» Первая строчка ударила его с физической силой. Сухая, без эмоций, как диагноз в истории болезни. Но в этой сухости была страшная, неопровержимая правда. Это было не «мне плохо», не «я в депрессии». Это было фундаментальное противоречие, разрывающее человека изнутри. Желание прекратить боль и одновременно — слепая, животная тяга к чему-то, что ещё можно назвать жизнью. Женя зажмурился, почувствовав, как сердце сжимается в груди тугим, болезненным узлом. Его взгляд упал на вторую строку. «Рядом с тобой мне теплее.» Всё внутри него оборвалось. Эти слова, такие простые, такие беззащитные, будто были вырваны из самого сокровенного, тёплого сна, в который Саша боялся поверить наяву. Это было не про любовь, не про страсть. Это было про ту самую, базовую, человеческую потребность — не замерзать в одиночестве. И Женя случайно, ненароком, стал этим источником тепла. Ком подступил к горлу, горячий и колючий, перекрывая дыхание. И третья строка. Самая короткая. Самая страшная. «Пожалуйста, не уходи.» Он прошептал её вслух, и его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. Это была не просьба из прошлого. Это была мольба, вложенная в тетрадь тогда, в ту ночь, когда они мыли полы. Это было предчувствие. Знамение. Саша, сам того до конца не осознавая, уже тогда боялся этого. Боялся, что Женя, как и все остальные, в конце концов уйдёт. И он написал это. Не вслух. На бумаге. Как самый главный, самый невысказанный страх. А сегодня Женя ушёл. Он оставил его там, в том самом аду, который сам же отчасти и разжёг. Он нарушил эту тихую, бумажную мольбу. Тетрадь выпала у него из рук и упала на стол с глухим шлепком. Женя опустил голову на сложенные руки. Дрожь, наконец, охватила его всего — мелкая, неконтролируемая. Он не плакал. Слёз не было. Было только это сокрушительное, всепоглощающее осознание собственной чудовищной ошибки. Он хотел помочь. Хотел быть героем. А в итоге стал тем, кого больше всего боялся этот человек. Тем, кто ушёл.