Подарок

      Зима в Готэме не укутывала город в пушистый, мягкий снег. Она душила его влажным, промозглым ветром, от которого каменные стены покрывались инеем, а воздух густел до состояния ледышки. Он впивался в легкие тысячами невидимых игл, неся на языке привкус угольной гари, холодного асфальта и далекого, соленого бриза гоэмского залива. Снег, едва коснувшись земли, превращался в серую, хрустящую кашу, которую колеса машин размазывали по мостовой в грязные, беспросветные узоры. Была ли эта зима столь же удручающей, как предыдущая? Вопрос повис в воздухе, не находя ответа. Сравнение предполагает память, а память о готэмских зимах — это целая летопись. Если подумать, та зима, год назад, была иной. Или нет? В этом и был ужас. Брюс напрягал извилины мозга, пытаясь нащупать конкретику. Годы, проведенные в плаще, слились в один нескончаемый сезон. Зима длиною в жизнь...       Он не помнил, какое небо было в ту зимнюю ночь, когда Риддлер устроил бойню на пирсе, но он помнил этот вкус. Соленую, медную теплоту крови, залившей ему рот, когда сломанная челюсть сместилась при ударе. Он всё ещё помнил влажный хруст собственного ребра, проткнувшего что-то внутри, когда его бросили на бетонный выступ. Тогда же его облили едкой жидкостью. Костюм частично выдержал, но кожа на шее и ключице сжалась в пузырящийся, белесый рубец. Ветер сейчас, этот влажный готэмский ветер, находил тот шрам, и он изнывал под слоем одежды. Зимы для Брюса смешались в одно целое. Было ли это в ту, прошлую зиму, или в позапрошлую? Жгучую полосу от пули, скользнувшей по ребрам в перестрелке с бандой Фальконе — он получил ее в январе или в декабре? Не имело значения. Календарь Брюса Уэйна был чист и упорядочен. Календарь Бэтмена был исписан шрамами — сросшимися трещинами, закапсулированными осколками, нервными узлами, сжатыми в вечном спазме от давно забытых ударов. Именно этот нескончаемый свиток боли делал предстоящий Новый год таким чужеродным, таким нелепым понятием. Город готовился к полуночи, к взрывам фейерверков и звону бокалов, но для него это была лишь смена цифры в бесконечном счетчике.       Готэм украшал себя мишурой, которая тут же намокала и обвисала под дождем, превращаясь в жалкие, блестящие лохмотья. Городская администрация, движимая каким-то болезненным оптимизмом, вешала гирлянды из дешёвых лампочек, мигающих с нарушенным ритмом. Они были похожи на скопище светлячков, попавших в нефтяную лужу и захлебывающихся в ней. На фонарных столбах болтались венки из пластиковой хвои такого ядовито-зелёного цвета, которого не сыскать в природе. К ним были приклеены алые банты, уже выцветшие до грязно-розового оттенка. По главным улицам тянулись провисающие тросы с двусторонними растяжками, на которых улыбались до ушей фотографии мэра и призывы к « Весёлому Новому Году!».        Брюсу предстояло провести вечер на одном из бесчисленных благотворительных собраний — улыбаться, пожимать руки, делать вид, что верит в «дух Рождества». Он будет одет в безупречный смокинг, скрывающий рельеф старых переломов под тонкой тканью рубашки. Он поднимет бокал, и искрящееся вино поймает свет люстр, рассыпавшись внутри хрусталя тысячами поддельных, дрожащих звезд. Его голос, поставленный и уверенный, без единой шероховатости, разольется по залу заученным текстом поздравления: «…и пусть дух этого вечера, дух щедрости и веры в лучшее, останется с нами в наступающем году». Последняя фраза повиснет в воздухе, подхваченная одобрительным гулом и аплодисментами. Его губы сохранят безупречную, пластичную линию улыбки, пока он кивает в ответ на восторженные взгляды.  И когда бокалы коснутся друг друга, издав мелодичный, фальшиво-радостный звон, он будет думать лишь об одном: о том, сколько еще таких звонов, таких улыбок, таких ночей отделяет его от момента, когда он снова сможет надеть свою настоящую кожу, ведь для Бэтмена не существовало отсчета секунд до полуночи. Существовал лишь отсчет до того момента, когда можно будет сбросить маску Брюса Уэйна. А тепло зала, улыбки, сияние огней — все это было плотной, душной пеленой, которую он должен был терпеть, чтобы его крепость под землей продолжала существовать, чтобы у Альфреда были средства на лекарства и оборудование, чтобы у Джейсона… чтобы у Джейсона была эта самая мучительная возможность — выбирать подарок. Мысль о том, чтобы выбрать в той сияющей витрине подарок — книгу, игрушку, знак нормальной жизни — для Джейсона, казалась самой сложной миссией. Что он мог подарить мальчику, который видел, как этот мир пожирает слабых? Книгу о приключениях? Это была насмешка. Игрушечный пистолет? Кощунство. Мягкого плюшевого медведя? Как вручить символ детства тому, чье детство было украдено? Выбрать подарок — значит понять другого, угадать тайное желание. А что он знал о желаниях Джейсона? Тот хотел быть сильным. Он хотел мстить. Хотел, чтобы мир наконец перестал бить его, когда он поворачивается спиной. Ни одну из этих вещей нельзя было завернуть в праздничную бумагу и положить под елку. Он стоял бы в этой нерешительности вечно, разрываясь между долгом сделать «как должно» и полным непониманием, «как должно» выглядеть. Если бы не движение в стекле. Если бы не тень, вставшая с ним плечом к плечу. Сначала это была просто фигура на краю отражения.  Еще один силуэт в потоке вечерних прохожих. Но что-то заставило Брюса не отводить взгляд. Все спешили, ёжась от ветра, а он замер, будто врос в тротуар. Лицо, мелькнувшее в стекле, было бледным, болезненно-белым, как у того, кто годами не видел настоящего солнца, но на нем не было ни тщательной раскраски, ни растянутой улыбки. Черты были… почти обычными. Заостренными, нервными, но человеческими. Волосы, цвета потухшей зелени, были просто неопрятно зачёсаны назад, влажные от мороси. На нём было потрёпанное, некогда ярко-фиолетовое пальто, но сейчас оно казалось выцветшим до грязно-сиреневого, и тёмные брюки. Ничто, что привлекло бы особое внимание в этом городе, полном странных личностей. Его выдавали, может, тонкие, костлявые руки, выглядывающие из слишком коротких рукавов пиджака. Запястья были хрупкими, почти женственными, но на них проступали тонкие, синеватые жилы. Слишком длинная шея резко выходила из ворота бледной рубашки. На ней играл кадык, когда губы, сухие и бледные, сначала лишь дрогнули по углам. Потом они начали медленно, очень медленно расползаться в стороны. Его глаза, широко раскрытые, скользили по игрушечным солдатикам, по куклам в бальных платьях, по книгам с золотыми обрезами. От этого стало очень как-то тихо. Брюс почувствовал знакомый холодок у основания позвоночника. Мышцы спины и плеч сами собой напряглись, готовясь к нападению, но он оставался неподвижным. Он просто смотрел в стекло и наблюдал, как человек с этой глупой улыбкой рассматривает детские игрушки в двух шагах за его спиной. Всё было очень просто и очень невыносимо. Потом, в отражении, фигура сдвинулась с места. Медленно, почти лениво сделала шаг вперед. Потом еще один. Она не шла прямо к нему — она смещалась по небольшой дуге, будто желая рассмотреть витрину с другого ракурса. Но траектория была такой, что с каждым шагом она становилась ближе к его спине. Брюс видел, как в стекле бледное лицо увеличивается. Как проступают детали: мелкие морщинки у глаз, капли дождя, тонкий шрам, пересекающий левую бровь и теряющийся в волосах у виска. Он приближался, и в отражении его лицо становилось все четче, крупнее, вытесняя из поля зрения игрушки, гирлянды, все остальное. Теперь в витрине отражалось собственное лицо Брюса — застывшее, с тенью усталости под глазами — и это другое лицо, нависающее за его плечом, как галлюцинация, ставшая реальностью.       Он почувствовал легкое движение воздуха за спиной. Дыхание коснулось кожи на его шее, чуть выше воротника, и все волоски там встали дыбом. Джокер остановился достаточно близко, чтобы нарушить его личное пространство. Брюс мог видеть в стекле, как грудь того слегка поднимается и опускается за его спиной. «Что, трудно выбрать?» — спросил голос. Обычный, немного хриплый голос, каким мог бы говорить любой уставший человек на улице. Брюс не ответил. Он смотрел в отражение на лицо Джокера, которое было повернуто к витрине. «Детям сейчас все ни то, — продолжил Джокер задумчиво, как бы сам себе. Брюс видел в стекле, как губы за его плечом растянулись в широкую, неровную улыбку. «А у меня, знаешь, дельце одно, — голос стал ниже, доверительным, с хриплой ноткой, будто он делится большим секретом. — Серьёзное. Жена. Да-да! — Он фальшиво вздохнул, и его грудь на секунду прижалась к спине Брюса. — Пузо, как арбуз. Тащит эту ношу бедняжка и говорит: «Джек, купи нам что-нибудь… для малыша». Для малыша!» Тепло дыхания на шее Брюса превратилось в ожог. Мурашки бежали по коже, но он даже не моргнул. Палец, ткнувший в стекло прямо перед его лицом, был бледным и дрожал. Брюс смотрел на него в отражении, и мысль работала с холодной, почти механической чёткостью. Ложь.       Каждое слово — ложь. Никакой жены, никакого ребёнка. Это был театр, поставленный специально для него. Джокер пытался влезть в его голову через самую нелепую дверь — через разговор о подарках, о детях, о вещах, которые для Бэтмена были или болезненным воспоминанием, или невозможной мечтой, запертой в мраморных плитах. Понятие семьи пахло духами матери, которые он так и не смог забыть, и дымом отцовской сигары, рассеявшимся в воздухе аллеи двадцать лет назад. Оно было скрипом половицы на лестнице в Уэйн-Мэнор — скрипом, который больше никогда не предвещал чьих-то шагов. Оно было огромным, пустым столом в столовой, где он ел в одиночестве, а Альфред молча стоял у буфета, пытаясь заполнить своим присутствием пустоту, оставленную двумя людьми. Семья была не тем, что у него было. Это было то, что у него отняли. Единственный подарок, который мир сделал ему в детстве — и тут же отобрал, оставив взамен вечную расписку в получении новых душевных и телесных травм.        А своя семья? Жена? Ребёнок? Это была не невозможная мечта. Это была немыслимая катастрофа. Каждая женщина, которая подходила слишком близко, становилась мишенью. Каждый ребёнок, который мог бы назвать его отцом, стал бы заложником. Любовь в его мире была не чувством, а уязвимостью. Он не мог позволить себе такую роскошь. Его любовь была как ядерный реактор — сокрытая глубоко под землёй, под слоями бетона и стали, чтобы её энергия питала машину войны, а не согревала чей-то дом. Джейсон был исключением, которое лишь подтверждало правило. Взять мальчика — это не значит построить семью. Это значит взять на себя вину за всё, что с ним уже случилось, и за всё, что может случиться из-за связи с Бэтменом. Джейсон был не подарком судьбы. Он был долгом. Самым тяжёлым долгом. А Джокер лишь тыкал пальцем в самые больные, самые незащищённые места его души. Брюс стоял неподвижно, но внутри него бушевала тихая, абсолютная ярость. И часть этой ярости была направлена на самый старый, самый гнилой подозрительный червь, точивший его изнутри годами. Джокер многое знает. Он грозился, намекал, играл в кошки-мышки с этой тайной, как кот, который уже поймал мышь и теперь отпускает её, чтобы догнать снова. Он слал открытки в Уэйн Мэнор с любовными цитатами. Он взрывал фонд Уэйнов, приговаривая по рации: «Инвестиции должны приносить радость, Бэтс! А это было унылое зрелище!». Он однажды, в приступе смеха, прошипел ему в лицо что-то про Брюса Уэйна и его детские фотографии, уже будучи прижатым к бетонной стене. Джокер игрался с человеком по ту сторону маски. И что самое отвратительное — Джокер, казалось, дорожил этим знанием. Он не кричал его с крыш, не продавал газетам. Он бережно носил его в себе, как любимую игрушку, и доставал лишь в особые моменты, чтобы напомнить Брюсу: между ними нет тайн и ты просто надеваешь костюм, чтобы нам было веселее играть. И поэтому Брюс не двигался. Потому что любой отклик, любое подтверждение, что эти слова достигли цели, было бы поражением. Единственное, что у него оставалось — это стоять и молчать, доказывая своим молчанием, что под маской Бэтмена нет того мальчика из переулка.       Брюс не поворачивал головы. Его голос прозвучал низко и ровно, абсолютно лишенный какого-либо намека, как будто он обращался к назойливому незнакомцу в переполненном месте. — Мы знакомы? — спросил он, глядя прямо перед собой в отражение. За его спиной наступила тишина. Даже дыхание на секунду замерло. Потом раздался мягкий, придушенный звук — нечто среднее между хихиканьем и вздохом. — Ох, извините, — голос Джокера стал сладким, виноватым, с фальшивой социальной дрожью. — Просто задумался вслух. Предновогоднее, знаете ли. Все эти хлопоты. Он снова наклонился чуть ближе, и Брюс почувствовал, как грубая ткань коснулась его пальто. — А вы как думаете? — продолжил Джокер конфиденциальным тоном. — Вот если бы у вас был… ну, скажем, племянник, маленький ещё. И вы знаете, что мир — место, ммм… не очень доброе. Что бы вы ему подарили? — он сделал паузу, вкладывая в последние слова весь сладкий, ядовитый смысл. Брюс видел в стекле, как его собственное лицо оставалось неподвижным. Он медленно, почти незаметно, повернул голову всего на пару градусов. Не к Джокеру. К другой части витрины, как бы рассматривая новый объект. Но этого хватило, чтобы их взгляды в отражении наконец встретились напрямую. — Я бы подарил ему дом, — сказал Брюс тихо, но отчётливо. – Где не было бы незнакомцев, которые задают дурацкие вопросы. В отражении он увидел, как пустые глаза Джокера вдруг вспыхнули неподдельным, диким весельем. Как будто он только что получил самый лучший в мире подарок. — О! — воскликнул он с искренним восторгом. — Вот это практично! Но, боюсь, это немного не входит в мой бюджет. И он снова тихо захихикал, уже не скрывая этого, его плечо прижималось к спине Брюса в такт смешку. Хихиканье оборвалось так же внезапно, как и началось. Давление на спину исчезло. В отражении Брюс увидел, как фигура в выцветшем пальто резко развернулась и, небрежно толкнув плечом дверь, исчезла в ярком прямоугольнике входа в «Магазин Чудес». Звонок над дверью прозвенел жизнерадостно и глупо. Брюс не двинулся с места. Его нервы были натянуты до предела, но разум холодно анализировал: прямая угроза миновала, но началось какое-то действие. Он слышал из-за стекла приглушённые звуки — шаги по паркету, удивлённый возглас продавщицы, затем её испуганный визг, оборвавшийся на полуслове. Через витрину, искажённую игрушками, мелькали тени. Одна — быстрая, порывистая. Другая — прижавшаяся к стене. Потом всё стихло. На несколько секунд воцарилась тишина, более пугающая, чем любой шум. И снова звонок над дверью. Дзинь! Джокер вышел на тротуар. В руках он сжимал не покупку в пакете, а целую, довольно большую картонную коробку с красочной картинкой. На ней был изображён идеализированный, синий двухэтажный домик с дымящейся трубой и цветами на подоконниках. «Кукольный особняк „Милый дом“». Он не подошёл к Брюсу вплотную. Он остановился в шаге, протянул коробку. Его лицо было серьёзным, почти деловым. — Держите. Ваш совет был дельным. — Его голос звучал отрывисто, без прежней театральности. — А теперь вам лучше уйти. Прямо сейчас! Брюс медленно повернул голову, наконец глядя на него напрямую, а не в отражение. Джокер не улыбался. Его глаза бегло оценивали улицу. — Что ты сделал? — голос Брюса был тише зимнего ветра. — Я? Я сделал покупку. — Джокер сунул коробку ему в руки. Картон был тёплым там, где его касались его пальцы. — А теперь уходите. Вам же нужно подарить племяннику дом. Вот он! И в этот момент из-за его спины, из двери магазина, повалил густой, едкий, жёлтый дым. Не дым пожара — дым дымовой шашки. Одновременно изнутри донёсся оглушительный, безумный вой сирены сигнализации, смешавшийся с дикими, запрограммированными завываниями игрушечных волков и медведей, которых Джокер, видимо, привел в действие. Джокер вздрогнул от звука, как от дирижёрского взмаха, и его лицо исказилось в восторженной гримасе. Он больше не смотрел на Брюса. — Ой, начинается! — воскликнул он с искренней радостью и шлёпнул ладонью по коробке в руках Брюса, будто по плечу старого приятеля. — Бегите, дорогой! Новогодний сюрприз будет громким! И он юркнул обратно в клубящийся дым, из которого уже доносились звуки падающих полок и треск разбиваемого пластика. Брюс стоял, сжимая в руках дурацкий картонный домик. Сирена выла, в окнах магазина мелькали безумные тени под жёлтым дымом. Он должен был войти туда. Остановить это. Но он был Брюсом Уэйном, в пальто и с дорогой игрушкой в руках. И Джокер только что, нарочито и демонстративно, "спас" его от необходимости быть внутри, подарив ему алиби в виде этого идиотского подарка и прямого приказа уйти. Это был самый извращённый поступок из всех возможных. Принудительная, ядовитая милость, которая связывала его по рукам сильнее любой верёвки. Сжав зубы так, что челюсти заболели, Брюс Уэйн развернулся и быстрым, но не бегущим шагом пошёл прочь по тротуару, унося под мышкой красивую коробку с домом, который пахнет дымом сигарет. А за его спиной, в жёлтом мареве, уже слышался знакомый, раздирающий душу хохот, в такт вою сирен и звону бьющегося стекла.