Уроки французского переезжают в Петербург

Веселий здесь всегда полно Ведь это же столица! Тут и поэты, и вино, И страстей пылких жрица Найдете многое вы здесь, Да будьте осторожны! И прежде чем в постель залезть Носы свои стеножьте...

Андрэ бестолково листал книжку и вроде бы даже читал, да только ни одно буква, ни одно слово не проникло в голову, заполненную вязким дымом ожидания. Подле "Обермана" Этьена де Сенанкура тлела свеча, которая только раздражала боковое зрение. Андрэ понимал, что дело тут вовсе не в этом одиноком огоньке. Не он раздражает нутро и выпекает тавром на внутренностях боль. Произведение даже было на родном языке, ведь его барин теперь таскал домой французскую литературу в оригинале. Это облегчало чтение, но вовсе не делало его радостным. Часы в его маленькой комнатушке в конце коридора квартиры таяли, как воск, и ничуть не быстрее, к сожалению. Стекали к ногам, застывая противным холодным куском чего-то между ними с Серафимом. Да только чего же? Ничего они друг другу не обещали, никто не клялся в любви и верности до смерти. И некому было быть ни Ромео, ни Джульеттой. Рациональной частью души, Андрэ это понимал, а принять так и не мог. Дни бежали, мчались, летели, но вот такие промежутки едва ли удавалось пережить. Серафим, как и предполагалось, с первыми приятелями отчалил в круиз по городу и местным заведениям, где за дополнительную копейку нальют побольше пива и споют песню с порта, что был в этом же проклятом городе, построенном на болоте. И он боялся, что молодой неокрепший ум барина утонет в этом. Всегда боятся за людей и не боятся за себя, может, это был его девиз по жизни, а, может, барин реально стал чем-то важным? Позже страх переходил, как тому подобает, в злость. Француз злился, когда Серафим пьяным вваливался в дом, уходя сразу же в спальню, не кивнув банально в сторону Андрэ. Злился, когда тот слезно клялся, что будет дома вовремя и говорил готовить шахматы и быть готовым проиграть, и сам с собой играл злосчастные партии, когда к восьми вечерам в квартире оставался один. Иногда барин приходил трезвый, но жутко злой, как северный ветер в столице, и не желал никого видеть. А Андрэ продолжал лелеять надежду, но однажды все таки понял - Серафим сам себе врет, прикидываясь домашним добрым мальчиком. — Просыпайся, Андрюш, спатки пойдем-ка, а! — воскликнул барин над его ухо в одну из первых очень холодных ночей и дернул за плечо. От него несло портвейном и чем-то сладким, похожим на отголосок запаха душистых цветов. — Où étais-tu?!— хрипло возмутился Андрэ, отходя ото сна прямиком на шахматной доске без фигур, ибо те рассыпались по полу. Ждал до последнего и вновь верил. Зря. — Как это где, mon chéri,— поднимая его под локоть вопрошал Серафим, при этом он пошатывался сильнее, чем мачта корабля от ветра. — Познавать столицу! Понятен? Кривляя манеру говора Андрэ, который продолжал осваивать язык, преодолевая трудности, он делал больно. Потому что неукротимое желание заговорить по-русски у француза вызывал барин и только лишь он. И все ради того, чтобы стать еще ближе. А тот так бесстыдно глумился. И уже позже, лежа с ним в одной постели, во тьме ночной, он думал о том, как же его так занесло? Раньше мало что волновало. Делал то, что знал и никогда своими мыслями не ходил в далекое будущее. Теперь же, вдруг стало интересно, что дальше? Да только с этими сумбурными думами он тут же упирался в стену непонимания. Барин жался носом к его шее, спокойно дышал и было понятно, что тот давно уже крепко спал. Андрэ не нашел в себе силы разрушить эти объятия, откатится, убежать для начала в свою комнату. Да и она была не его, как и жизнь теперь. Лежал, чувствуя как его прижимают к себе, и тревожные мысли сковывали сердце. Ревновал ли он? Да. Боялся и ревновал. Потому что наверняка за стеной их квартиры есть прекрасные барышни, к ногам которых можно пасть, не скрывая свою связь с ними. Каждый день он гнал эти мысли, чтобы понять, что никуда они не уходят. И каждый раз, встречая Серафима думал, что тот скажет: "наигрались, Андрейка, и хватит". Но Серафим не говорил. Беседы между ними, в целом, за эти недели свелись почти к нулю. Упоминать вечера в родном поместье стало больно — их будто не было. И всего того жара и порочного чувства между ними, что не должно было явится между барином и крепостным... Андрэ уснул только под утро и спал тревожно лишь несколько часов. Кошмары накрыли все эти часы сна, не давая покоя. Утром француз проснулся совершенно разбитым. В одиночестве. Книга не заканчивалась, как и мысли. Их становилось все больше и больше, но благородная усталость сморила тело и Андрэ уснул. Прямо на столе за книгой.

***

Юрий с досадой кинул карты на стол, поджимая губы в усмешке. Умел за ночь проиграть все деньги. Но так позорно, да еще и новому приятелю... Все та же мадам, что и тогда в квартире, все так же сидела на его колене и грустно вздыхала, поглаживая темные кудри своего визави. Успокаивала. К ним подошла еще одна девушка, она была здесь что-то сродни прислуги. Все из-за своей "хвори", как сказала хозяйка этого заведения. Она выставила с дешево блестящего подноса на стол граненный стакан с виски и бокал игристого. Юрий вальяжно поднял свой стакан, и выглядел совсем не расстроенным от своих проигрышей. Деньги куры не клюют что ли... — Ах вы шельмец, Серафим! Второй раз меня так обыграть, да вы часом там не мухлюете? — сказал он, улыбаясь и запивая промах очередной порцией дорого виски. — Простите, Юрий, но это я еще поддавался. Никаких махинаций, только ловкость ума, — улыбнулся Серафим, забирая векселя, лежащие на столе среди разбросанных бубей без козырных карт. — Черт с проклятыми векселями и картами! Не повезло в деньгах, так повезет в любви! — воскликнул почти без грусти он, подкидывая на колене резким движением девицу. Немного зажмурился, будто от резкой боли и все же виду особого не подал. Она охнула и захихикала нежным, приторно-сладким, смехом, опуская голову к уху юноши. А после шептала на ухо что-то такое елейное, что на его бледном лице с ярким румянцем, расцвела улыбка. Юрий увлекся разговором с ней, не замечая, остальных присутствующих мужчин за соседними столами, что время от времени бросали на него взгляды с явным неуважением, похоже, зная, кто перед ними. Газеты многие месяцы пестрили откровениями о его единственной, стражденной любви. Видеть его среди женщин легкого поведения после такого многим казалось... странным и неуместным. Сам же поэт, казалось, этого и вовсе не замечал. Юрий хрипло захохотал, а девушка лишь прикусила губы, специально подведенные яркими красками. Видимо, среди всех этих женщин, Александрин, имя которой Серафим узнал за разговором, была его фавориткой уже долгое время. Барин и покосился на камелий, что окружили его на потертом массивном диване подле широкого игрального стола. Было неловко находится в таком дамском обществе, зная, что их работа вовсе не игры в кости по ночам с господинами. Первая, которую звали Поль, приклонила голову к его плечу и посматривала на него из-под ресниц своими глубокими карими глазами. Пышная грудь ее мерно вздымалась, и девица не говорила ничего, но весь ее вид шептал: "выберите меня, господин, я подарю вам самую жаркую ночь". Жаль, что барина подобные дамы, да и дамы в целом, из-за француза, не влекли от слова совсем. Вторая же (Серафим узнал, что ее кличут Лилиан, когда ту по какому-то вопросу подзывала тучная и злая хозяйка дома терпимости) ненавязчиво кидала меткие взгляды в его сторону всю игру, подсматривая в карты и желая подсесть поближе. С мимолетных шуток барина она смеялась громче всех, при этом стараясь узнать реакцию его самого и стать еще ближе. Понравиться. Да только град заигрываний дам без настоящих имен, разбивался о скалы холода Серафима. Не то, чтобы они с французом друг другу что-то обещали... но он не мог так поступить с ним. Пусть тот, наверняка, не любил его и считал последней сволочью на земле за всю ту боль, что барин причинил и причинял ему. Но Серафим не мог. Не мог и все. Юрий смерил его взглядом, отвлекаясь от своей "подружки" рукой сделав в воздухе никому непонятный жест, что-то наподобие взмаха: — Позвольте мне, Серафим, как проигравшему, одарить вас тоже любовью прекрасных дам. За мой счет, конечно же. Серафим от удивления подавился игристым, что с тонких рук, в длинном, начищенном бокале, подала ему та самая Поль. Пузырьки ударили в груди неприятным напором, вместо приятного опьянения, и он, покашливая, сказал: — Юрий, не стоит, вы и так проиграли мне все свои сегодняшние сбережения и... — договорить не успел, набирая воздух и краснея от приступа кашля. Приятель его перебил, хлопая совсем небрежно по плечу, будто желая этими действиями показать, что отказов никто тут не примет. — Не нужно благодарностей, друг мой, не нужно этого! Вот присмотритесь к Поль, а? — Прекрасная девушка, — слукавил Серафим. Несмотря на пышные формы, выглядела она совсем болезненно. Точно хуже, чем его вполне себе здоровый француз. И уж точно менее мужественно. — Да только я... Юрий наклонился к Поль, понижая голос почти до шепота и вновь перебил сумбурную речь молодого барина, что всеми силами пытался отмахнутся от затеи приятеля: — Вы поймите, милая, он ужас, как застенчив, но вы то в нем видите прекрасного мужчину, думаю, — он огладил ее руку в грязных кружевных перчатках, Александрин на его колене ненавязчиво поползла по плечу в темно-сером жилете с серебряными пуговицами. — Да и не познал еще на личном опыте этих всех страстей, все в первой, все непривычно. Подарите ему всю любовь, что покоит ваше сердце. И, резко подорвавшись и скривившись от боли в теле, усмехнулся в сторону Серафима без слов ободряя. Спасибо, думаешь, мне не рассказывал Андрэ, чем эти женщины болеют и чего от них можно получить, — подумал Серафим. Александрин тоже вскочила, поддерживая юношу под руку. Именно она была большей опорой в этой паре, так как все потому что Юрий, хоть и не выглядел как хиленький и зеленый юнец, был весьма слабым в здравии последнее время, по словам Глеба. Умело это скрывал, мужаясь, да только выходило это боком все больше и больше. Сам же господин Глеб Викторов в подобные заведения не ходил, так как отец дамы, что покорила его сердце, и без того осуждал юношу за "разгульный образ жизни". Аргументируя этим отказ в женитьбе приятеля Серафима на любви всей его юности. Глеб старался опровергнуть эти слова всеми силами. Но отец Дарьи Родионовной Червинской все равно презирал его по личным, скорее, причинам, нежели его действительно заботил чужой образ жизни. Свою же дочь слушать не хотел, мол, молоденькая, ничего в этих мужчинах не смыслит, но юноша поклялся, что свадьба рано или поздно состоится. Юрий покинул зал, что был уставлен по всему периметру сальными свечами, и в свете которых одна из дам, чуть старше, чем те, которых предпочитал он, играла на фортепиано. Поднимаясь на второй этаж, где располагались те самые спальни, в которых камелии могли принимать десяток клиентов разных мастей за ночь, Юрий еще раз ободряюще подмигнул Серафиму. Туда же Поль мягко повела и его спустя несколько минут молчания. Тот на негнущихся ногах поплелся за ней, думая о том, как предотвратить сие извращение. Когда дверь захлопнулась за его спиной, он почувствовал, что приближается конец. Что прямо сейчас его жизнь поделится на "до" и "после". Серафим мялся, как институтка катаясь с каблука сапога на носок, пока девушка ходила по комнате, поджигая свечи во всех углах. Поль улыбалась, но была напряжена подобно ему самому. Хозяйка борделя, почтенному гостю, в лице Юрия, представила ее как новенькую здесь. Оно и видно было. В комнате с широкой кроватью, что была прикрыта красным бархатным покрывалом, стоял стойкий запах духов и... пошлости. Серафиму так показалось, и он усмехнулся своим мыслям, не прекращая дергать серый галстук на своей шее, что тут же смок в области шеи. Остальные детали пространства из-за волнения едва ли удалось ухватить. Много свечей. Отдельная уборная. Два шкафа из дешевого дерева. И широкое зеркало с отпечатками рук. Больше ничего. — Господин, у вас все хорошо? — прервала тишину камелия, робко улыбаясь. — Как тебе сказать... — Серафим выпал из ступора и медленно прошелся по комнате, садясь на покрывало под белый балдахин. И даже во тьме было видно грязные пятна на нем, от которых барин скривился. Происхождение этого пятна было не известно, но воображение, как на зло, совсем разыгралось и, отнюдь, не в лучшую сторону. — Я вам не нравлюсь, господин? — проблеяла девушка, присаживаясь сбоку за его спиной. Серафим взглотнул, когда Поль перебралась на кровать и стала мять его плечи заученными, медленными движениями. В них чувствовалась какая-то робость. — Есть ведь другие девчата, если что... — Нет-нет-нет, но, просто знаешь... У меня... есть... дама сердца, да! — настойчиво выкрикнул он, а затем потише добавил, почувствовав недоумение от своих же эмоций: — Ревнивая очень. Она и меня и ваш дом... терпимости... сожжет если узнает. Почти не соврал, вспоминая, как Андрэ раздосадовала Анна и ситуация с ней, а Серафим всего-то вежлив был! Выполнял обещание, данное отцу и себе. Горячий француз, черт бы его побрал. Несомненно, его стихия — огонь да упрямость. Это и нравилось, подстегивало. — Мы об этой шалости ни-ни, не волнуйтесь, господин. У нас клиенты десятки лет ходят, а супруги об этом не знают и не узнают... — Это дело чести, я так не могу, Поль! — выпалил Серафим, сбрасывая чужие руки и рывком отодвигаясь в левую сторону. — Давай, мы как-то... пересидим, а? Деньги все равно ведь получишь, а Юрию... скажем, что все было прекрасно... — Не могу, господин, дело в том, что хозяйка следит, чтобы мы свои обязанности выполняли строго, мне-то все равно, поверьте, но... Серафим недоуменно повернулся и буквально вылупил на нее серые глаза. Сердце его быстро-быстро билось от волнения, будто взаправду Андрэ сейчас ворвется в комнату еле освещаемую. Даст пощечину, не подпустит никогда больше к себе и убежит. Поль внезапно наклонилась к его уху и прошептала: — Подслушивает. Под дверью может стоять, а если не услышит... кхм... — Я понял, продолжай... —...выгонит, господин, а мне никак нельзя... У меня сестра маленькая Лизочка и отец картежник, пропивает все, а мамка померла от хворей. Недавно я тут, понимаете? Барин вздохнул, сильнее сгорбился и прикрыл глаза. Что же делать, блять, подумал он, зачесывая русые кудри назад пальцами в двух перстнях с драгоценными камнями. Не хотелось эту девочку с карими глазами подставлять, пусть и знал ее не более двух часов. Плеча коснулись девичьи холодные пальчики и его в ту же секунду, будто вспышкой, озарила идея. Серафим приложил палец к своим губам в немом указании, повернулся к девушке, что всей глубиной темных глаз вопрошала, что делать. Щеки краснели, а грудь, подтянутая корсетом, вздымалась быстрее от такого же страха, неловкости. — Простони, пожалуйста, как можно громче, — шепнул он ей, стягивая с себя поочередно сапоги и залезая босым на кровать. Благо барин высоким не был, а от того, в потолок головой не уперся. Поль недоуменно приоткрыла рот в немом вопросе, и Серафим зашипел, стараясь привести ее в чувства: — Ну! Чего ж ты сидишь, девка, захотелось вылететь, а?! — Простите... Поль приоткрыла рот и гортанно, при этом совсем по-девичьи мило, простонала, сидя на краю кровати. Серафим начал покачиваться на ложе вприпрыжку, имитируя то, что с французом имитировать не приходилось. Чертов француз, весь позор ради него... Мысли спутались от комичной ситуации, а сердце шептало, что это правильный поступок. Так надо. Так честно, пусть Андрэ это вряд ли узнает когда-либо. Покачивания стали быстрее, когда Поль кивнула на дверь, прислушиваясь к тому, что за ней. Барин и сам услышал, как там тихо-тихо процокали каблуки и прошуршало платье той самой тучной женщины-хозяйки. Однозначно это была она. С первого этажа доносился смех публики и трели плохо настроенного фортепиано, на котором играли новую балладу, ударяя на последних нотах по потресканных от поношенности, белых клавишах. У Серафима кружилась голова и слегка дрожали ноги. Хотелось просто в квартиру, в уже родную постель и прижать к себе... Вот же старая стерва, — подумал он. И все же нужно было сказать, клиенты, большинство, были из "высшего" общества, что спускалось в такой низкий разврат, и все довольны, как один. Взять того же Юрия с его Александрин. Комната, занятая им и его "дамой", наверное, была в конце длинного коридора с множеством дверей, ведь Серафим понял, что он не слышал их от слова совсем. То ли в уши бил стук его сердца и скрипение кровати, то ли приятеля и правда близко не было. — Господин, вы тоже... это... — шепнула девушка одними губами, пришлось прочитать прямо по ним. Серафим взял ее за руки, и она встала напротив него, расправляясь в полный рост. На кругленьком, как яблочко, личике, засияла милая и наивная улыбка. И подчинившись словам, барин глухо застонал, опуская взгляд, а затем, всем своим глубоким актерским талантом, изобразил тяжелое дыхание и прерывистое бормотание пошлых слов. Голубая юбка и подъюбники под ней, раздражающе шуршали, когда камелия прыгала с ним по кровати. Барин всполошился, боясь, что их раскроют: — Сними их к чертовой матери! Поль вздрогнула, аккуратно сползла с кровати, словно по привычке поправляя темные кудри, что вспотели на висках, и стала стягивать юбки. Первая голубая, вторая светлее, да еще и третья полностью черная. Серафим все не прекращал скрипеть мебелью под собой, сминая босыми ногами и покрывало, и все под ним. Наклонился, выдыхая сдавленный воздух и выкинул белую подушку на пол. В груди все жгло от нехватки воздуха, даже без совокупления вспотел неплохо так - кудри липли ко лбу, под одеждой было мокро. — Пусть подумают, что в порыве страсти мы тут снесли все нахрен, господи прости... — прошептал он будто сам себе. Почти вошел в азарт, звонко хлопнув в ладоши: — Получай, грязная девка! — та от неожиданности вскрикнула, что Серафиму было только на руку. Он хлопнул еще пару раз, да так, что ладони вспыхнули несильной болью. — Шваль, громче будь! Поль, зажала рот рукой, давя в себе приступ смеха. Серафим, дивясь собственной изобретательности, прыгнул сильнее. Кровать изголовьем ударилась о стену. Поль судорожно стянув одежду, осталась в одном белье из белых льняных шортов до колен и все том же розовом корсете, туго облегающим талию. Наконец перестала давится смешинками легко подпрыгнула и тяжело выдохнула одними устами: — Господин... ммм... еще, пожалуйста... ах... вот так... — Поль, громче, еще... через дверь не услышат, — не притворно задыхаясь от нехватки воздуха, упросил ее Серафим, снимая жилет и оставаясь в рубахе, что легко продувалась. Девушка вдруг вскрикнула для конца, показывая, что пора бы заканчивать это представление. Серафим тихо спрыгнул, подцепил часы на цепочке с лежащей на полу жилетки, покачивая кровать левой рукой и взглянул на них. Циферблат поблескивал в плохом свете свечей, показывая, время, далекое за полночь. Серафим, из последних сил, глухо простонал и завалился на кровать, придерживая жилетку. Естественно, специально, изображая звук. Рядом прилегла и Поль, вздыхая. Они лежали еще несколько минут, не касаясь друг друга, просто дышали молча. Может, хозяйка давно ушла, но представление всегда нужно доводить до конца. Послышались чьи-то шаги, и вдруг голос Юрия раздался совсем близко: — Друг мой, — еле волоча язык говорил он, — вы совсем увлеклись дамой там! Когда закончите, спускайтесь на улицу... там, гык... повозка, ожидает нас. Удачи, кудесник. Вместо ответа Серафим глухо простонал и тут же прикрыл уста ладошкой, чтобы не засмеяться. Поль тихо засмеялась, поднимая белую подушку с гусиным наполнением с ковра на полу. Юрий пошел вниз, скрипя ступеньками и напевая какую-то песенку без слов своим низким и хриплым голосом. Камелия и барин выдохнули во второй раз. Ложная тревога, слава богу. — А как тебя зовут в нормальной жизни? — Полина, господин, просто Полина... — Спасибо тебе, Полина. Он поднялся, одевая жилет и прошел в уборную, чтобы окончательно привести вспотевшее тело в порядок. Обещая себе на ходу, что больше никогда сюда не вернется. По доброй воли уж точно. Девушка лишь улыбнулась, начиная одеваться обратно.

***

Андрэ проснулся от того, что кто-то настойчиво долбил во входную дверь квартиры кулаком. В комнате было темно, а в через маленькие щели на высоком окне задувал холодный ветер. Свеча давно потухла, расплавившись вплоть до подсвечника, а желтоватые листки книги помялись, собираясь противными морщинами из бумаги. Француз не спешил бежать не помощь. Спокойно посидел пару минут, приходя в себя после сна и долго-долго потягиваясь в левую-правую стороны. Все равно было понятно, что за дверью никто иной, как Серафим. Наверное, вновь пьяный, злой, негодующий. Видеть его не хотелось. Не сейчас. Да только слушать, как он начинает психовать меньше всего хотелось тоже в ту минуту. Поэтому Андрэ на цыпочках прошел по коридору, стараясь как можно тише скрипеть паркетом. Но у самой двери что-то случилось, будто сам черт шептал ему: "не открывай дверь, пусть спит там, пока утром не придет прислуга и не впустит его". Скорее всего, это говорило обиженное одиночеством сердце, а голова продолжала настаивать на милосердии к его барину. Разум всегда был за милосердие. И с каждым годом за ним все тяжелее было идти. Так француз стоял и боролся с самим собой, пока по дереву не ударили кулаком последний раз и протяжно завыли от разочарования. Неужто сдался так быстро? — Андрэ, я знаю, что ты стоишь под дверью, — проблеял барин, а затем, словно извиняясь, добавил: — Я ключ потерял где-то, блять... Открой. Андрэ стоял, прислушиваясь, что там за той стороной. Речь Серафима, на удивление, больше походила на речь трезвого человека. И от чего же Серафим его даже по родному имени назвал? Может, правда чувствует себя виноватым. Нет, это вздор! — Пожалуйста, Андрэ... — сказал Серафим, упираясь лбом в дерево. Француз все же предоставил вход в квартиру, отворяя дверь. Сердце его после такого безнадежно грустного тона совсем растаяло. Барин же, потеряв точку опоры, предстал неожиданно пред ним на коленях с алой розой в руках. И совсем виноватым и тихим: — Pardonne-moi, mon chéri.