Уроки французского переезжают в Петербург

Ноченька тихая мысли укроет, Звездный навес спрячет это в тени, Все твои страхи и всю твою любо́вь, Ноченька скоро прикроет очи... Город проснется, постель опустеет, Возле камина согреешься сам, Там огонечек любви твоей тлеет, В тяжкий часок нужна она нам...

Ночи в городе становились все длиннее и стуже. Осень неумолимо быстро окрашивала город в яркие цвета и следом же заливала хмуростью дождей сей пейзаж. Андрэ встречал зарю, загорающуюся огнем далеко на горизонте, завернутым в теплый плед. Взгляд его был устремлен на умиротворенную улицу без людей и признаков бурной жизни столицы империи. Такие минуты одиночества не всегда можно было урвать у жизни и сейчас он всецело ими наслаждался. Позади его худой спины сну придавался молодой барин. Достаточно давно и потому уже крепко. Голое тело его было завернуто в тонкое одеяло, одна нога торчала из под него. Лицо было расслаблено, а щеки слегка покраснели из-за тепла камина и такого же тепла тела Андрэ. Кудри, отросшие за последние недели, рассыпались по белой подушке шоколадными волнами. Француз оглянулся на него, и сердце защемило от нежности, пальцы левой руки будто онемели. Андрэ подумал, что барин похож на щенка — жизнерадостного, полного упорства и веры в людей. И самого себя, конечно, но разве не таким же Андрэ был сам в его возрасте? Перед тем, как канонада ужасающих событий оглушила его, и выбросила за борт привычной жизни, словно в наказание. Но за что? Он ведь не сделал ничего плохо, лишь спасал людей. Сейчас же Андрэ не тонул в панике, а размеренно плыл на спине, позволяя течению судьбы нести его в синие-синие дали неизвестности. Единственное, что он точно знал — Серафим рядом. Пока что. Это дивным образом успокаивало и в то же время не давало спокойно спать временами. Казалось, что его барина вот вот навсегда заберет каменная рука города в свои объятия и не отдаст больше никогда. Босые ноги холодил паркет, но предрассветная гладь баюкала душу француза. Возвращаться в теплую постель не хотелось — он много мыслил, рассматривая каждую деталь спящей улицы. В голове картинками одна за одной сменялись мысли о первых двух неделях проживания с Серафимом в их Петербурге. Сам того не замечая, Андрэ все сильнее стал в них погружаться.

***

— Во второй партии я одержу победу, вот увидишь, — заверил Серафим и принялся расставлять черные фигурки по доске из шестидесяти четырех клеток. Андрэ делал это быстрее со своими белыми, умудряясь подзадоривать и издеваться, не произнося ни слова. Барин бросал на француза косые взгляды, пока тот прикусывал губу, сдерживая ехидную улыбку от такого соперничества. На лице его горела теплом тень от огня в камине и делала его злым гением резных деревянных фигур на этой доске. — Второй вечер слышу такое, — фигуры были готовы к жестокому сражению без крови. Андрэ сделал первый ход белой пешкой. Серафим сделал то же самое, но со своей черной. Две фигуры встретились по центру доски друг напротив друга. — Я сегодня в ударе, — то ли серьезно, то ли в шутку заметил Серафим. Француз вдруг отвлекся от размышлений над следующим ходом и поднял глаза. С непониманием рассмотрел Серафима, брови вопросительно поползли вверх, как бы спрашивая: где же удар? Почему ты молчал? Что уже натворил? — Пословица у нас такая есть, позже поймешь, Андрейка. Русский он такой, эдакий… — попытался объяснить Серафим, рука его в воздухе провернулась в непонятном жесте. Андрэ кивнул, вроде бы не теряя нить разговора. Вновь устремил взгляд на фигуры, а затем, взявшись изящными пальцами, переставил королевского коня. Серафим хмыкнул и поправил свои кудри, опираясь на бедро локтем. Задумался. В голове голос уверенности затыкал голос фактов, который говорил, что барин опять позорно проиграет. — Кстати, ты так и не рассказал о сегодняшнем дне. Они еще смотрели? — вдруг произнес Андрэ, аккуратно смахнув в доски едва заметную пылинку. Серафим отзеркалил ход его фигуры. Андрэ постарался скрыть улыбку — барин его с первых ходов хотел переиграть и уничтожить, да только вряд ли бы это получилось. И все же с ним интересно было играть и иногда немного поддаваться, чтобы увидеть признаки самовлюбленности на дне светлых глаз, которые там были еще тогда. На том рынке крепостных, когда они встретились взглядами впервые. Может, в тот момент их колесницы столкнулись, чтобы навсегда воссоединится в одну и лететь по ухабистой дороге жизни вместе. Французу на лице своего барина нравилось видеть не злую, а наивную и юную радость от победы. Словно у ребенка, победившего в битве на деревянных мечах. Первые маленькие триумфы очень важны. — Ох, следят за мной, чего им надо на ум не возьму никак, но я своего не упустил, — буркнул Серафим, смотря как Андрэ по доске двигает белого слона к его коню. Разные тактики во время одной и той же игры. Настоящий военный. — Красивый, вот поэтому? — словно невзначай ответил ему Андрэ, украдкой пытаясь стрельнуть взглядом в светлые глаза. — Я? Андрэ… — стушевавшись, Серафим вдруг рассмеялся. Он знал, что внешностью его матушка природа не обделила, да только с уст Андрэ это прозвучало… странно. Девицы не раз комплименты молодому барину делали, а Анна млела от его "изумрудных глаз, обрамленных прекрасными черными ресницами". Серафим подвинул пешку со звуком подбивки шахматы по дереву, и начал свой рассказ, временами переводя слова или даже целые предложения на французский: —…достал я значит стих из галоши сапога… Серафим относительно недавно начал творить. То ли от новых чувств, то ли от такого времени, то ли от такого возраста, в нем, похоже, неожиданно и очень стремительно открылся писательский талант. Да такой, что в стол еще в отцовском доме шли целые поэмы. Зарифмованных кусков без смысла тоже было немало. —…я начал дома и решил дописать на занятии. Преподавателям все равно было, а эти двое глаз с меня не сводили все время. — Познакомится? — Думаю, в ближайшее время это придется сделать им или мне, а не то я… — барин демонстративно сжал руку в кулак, ожидая, пока Андрэ сделает очередной ход. — Выгнать не могут? — поднял бровь француз, смотря на внушающий уважение кулак, вздрогнул, вспоминая его на своей плоти. Серафим отрицательно мотнул головой. Он надеялся, что до подобного не дойдет. Устраивать бои на новом месте не хотелось и, кто знает, — может молодцы неплохие, еще дружить будут. К тому же, интерес всегда не на пустом месте появляется. Но поэтами Юрия и Глеба Серафим не представлял, потому что на его физико-математическом факультете литераторов не сыщешь, кроме него самого. Он уникальный просто. Следила пара за ним с самого первого занятия, тогда он успел ненароком где-то потерять одну из своих работ. Но, по правде говоря, Серафим догадывался, что пропажа недописанного стишочка совершенно не случайность. Еще точнее, он догадывался, что ее украли. И никто иной, как Юрий и Глеб. Серафим продолжал свой рассказ. В камине потрескивали полена, а тусклый свет от свеч едва-едва освещал барскую спальню. Он говорил о том, как сидел на очередном перерыве между занятиями в холодном сером коридоре, на черной лавке возле стены, пописывая свое произведение. А потом в кабинете на его столе откуда ни возьмись появился тот самый, утерянный неделю назад, стих. Теперь сомнений не было — взяли в долг, значит. Рядом с собой Серафим поставил чернильницу и взял перо, бумагу, недавно купленную и принялся расписывать будущий, по своему мнению, шедевр. Вечером он собирался показать Андрэ его, ну а пока старался закончить как можно быстрее для своего же удовольствия. —…дописываю уже до средины, как в коридор врываются эти двоя. Смеются и молвят между собой о чем-то. — О что? — О чем, Андрейка, — терпеливо поправил Серафим с разочарованием бросая взгляд на свое ужасное положение на доске. — Разговор не расслышал, да и подслушивать не хотел. Строчки так и застряли в неизведанном месте запутанного клубка мыслей, когда двое юнцов появились в поле зрения барчонка. Они отошли к высокому окну второго этажа императорского университета, но Серафим все равно ощущал их близко-близко, будто за спиной стояли. И было понятно одно — отходить они и не хотели особо далеко. Глеб уселся на широкий подоконник, а Юрий оперся на стену возле него, скрещивая ноги. Разговор их был едва-едва слышен даже им самим, скорее всего. Тут то Серафим и стал им мстить, как настоящий русский. Как варвар, подумал он, вспоминая своего гувернанта. Закинул ногу в дорогих панталонах на ногу и принялся неотрывно рассматривать их, откровенно прожигать взглядом, подпирая рукой острый подбородок. С интересом в глазах и презрением одновременно, давая молча понять свое отношение и к слежению за его персоной который день, и к вопиющему поступку с его стихом про красоту Рождествено. Юрий Перфилов был высоким юношей с глубокими голубыми глазами и темными волосами, как и у самого Серафима. Стан его был прям, а одежда простенькой — видать не из сильно обеспеченной семьи он был, но ведь все равно смог же учиться в императорском университете Петербурга. Это что-то да значило. В тот пасмурный полдень, на Юрии был синий жилет, скрывающий плохо отбеленную рубашку. Ее рукава он закатывал, оголяя предплечья. Ладони его были длинными, с такими же длинными уточенными пальцами, чьих не касалось солнце. Взгляд был добрым и спокойным, координально отличающимся от взора его товарища Глеба Викторова. Этот молодой человек был намного ниже Юрия. Отличился бурным нравом среди всех остальных еще в самые первые дни, успевши кому-то высказать свое недовольство и показать характер. В темно-карих глазах различалась тоска и в то же время ненависть ко всему живому на расстоянии вытянутой руки. Своим положением за несколько дней учебы он тоже уже успел знатно всем надоесть, так как вечно, с гордо поднятой головой, напоминал, кто такой его отец. Кто-то приближенный к императору, по его словам, который "всех вас тут на Сибирь отошлет по одному слову". Серафиму, с простой семьи, по меркам барского общества, никак не могло прийти на ум разглашать положение своего папеньки и сколько векселей у того в кармане. И, откровенно говоря, своего однокурсника в этом хвастовстве он не поддерживал. Одет Глеб был с иголочки — золотые пуговички жилета сверкали, а белая рубашка слепила глаза на фоне деревянной стены, панталоны в идеальном состоянии, а черные волосы кудри перемазаны хорошим маслом. Юнец богатых родителей и любимый сыночек, сразу видно. — Смотрел я пока они это не заметили, — добавил Серафим. Андрэ кивнул, обходя на доске своего барина вновь. Тот нахмурился, но рассказ продолжил, обдумывая на ходу следующий шаг. Черных, побитых фигур, лежащих возле стороны француза, было намного больше, нежели белых у его соперника. — Подумал, мол, сейчас то все и решится, но нет... Юрий заметил пристальное наблюдение первым. Пару раз взглянул глаза в глаза Серафиму и как-то по-своему улыбнулся, молча приглашая подойти. Потом же Глеб заметил эту улыбку и повернул голову, смотря на восседающего на лавке однокурсника. Серафим прищурил взгляд, растягивая противную усмешку на лице. Глеб вздернул подбородок, но все-таки в гляделках победу одержал барин и Глеб первый отвел взгляд. Шепнул что-то Юрию, слез с подоконника и с важным видом прошел обратно в помещение для занятий, но неожиданно у самых дверей остановился. Взглянул на Серафима, будто что-то вроде бы хотел сказать, но лишь зыркнул на написанную каллиграфическим почерком рукопись на коленях. Серафим перестал ее закрывать руками, готовясь к знакомству и рукопожатиям, зря, видимо. Глеб промолчал, вздернул свой подбородок еще выше. Хотя, куда выше, казалось бы. Удалился вместе со своим товарищем. Последний оглянулся на Серафима перед тем, как тяжелая дверь закрылась со скрипом. — Стало худо совсем. Шепчутся о чем-то, видно о том, как мой стих им не по нраву... А я там только расписывался! — отчаянно протянул Серафим. Андрэ положил холодные пальцы на его руку, расслабленно лежащую на столе вдоль доски. Легко погладил ее и сказал: — Мне нравятся. Серафим лишь усмехнулся, стыдливо пряча глаза в тени комнаты и опуская голову. Кончики ушей его от чего-то вдруг покраснели. — Кстати, Теодор дать свои стихи. Я должен прочитать их, это поможет, он говорил так, — добавил вдруг Андрэ. — Да? — удивился Серафим. Учитель его француза ему не особо нравился, а в Петербурге они еще и виделись чаще — здесь он жил со своей женой. — Как тебе его поэзия? Слышал, он пишет для царя. — Твое больше нравятся. Про любовь нравятся. — Какая честь, кто бы мог подумать! — не скрывая язвительного тона, воскликнул Серафим. — Échec et mat, mon chéri, — Андрэ внезапно убрал прохладную руку и забил последний гвоздь в крышку гроба победы Серафима в этой партии. — Шах и мат, блять, — прошипел уже по-русски Серафим. Прикрыл лицо руками, пока в соседней гостиной кукушка отмерила десять часов вечера и ознаменовала очередной провал. — Пиздец, что ж ты за чертяка французский, ох… Андрэ неожиданно подорвался со стула и его закатанные по локоть рукава распустились. Серафим обреченно взглянул на француза снизу вверх, но услышал только довольное: — Bonne nuit, barin.  Серафим кивнул, принимая очередное поражение и обещая самому себе, что завтра все партии будут за ним. Поднялся, запахивая полы своего бордового халата с черной окантовкой из шелка. Проводил взглядом своего крепостного. Андрэ уже был у двери, когда барин заставил его обернуться, промолвив: — Марфушка, наша кухарка, жалуется, что ты масло с кухни таскаешь… не понимает зачем тебе оно.  Француз развернулся уже полностью и поднял бровь. Будто бы Серафим и впрямь не знает для чьих ночных развлечений Андрэ таскал с кухни. Цокнул языком и сказал, когда заметил глумливые нотки настроения в глазах барина: — Et toi?..  Серафим преодолел расстояние в пару шагов между ними. Андрэ стоял на месте и грудь его начала быстрее вздыматься, когда барин подошел еще ближе и заглянул в блестящие глаза. — J'ai dit que c'était une tradition française, — тихо сказал Серафим и продолжил уже на своем родном, потянувшись ладонью к лицу француза. — Останься, Андрейка, согрей-ка постельку? Андрэ прильнул к горячей руке барина, потираясь о нее щекой с легкой щетиной. В ту ночь они хорошо согрелись, да только утро вновь украло у него барина и все его тепло.

***

Андрэ выплыл из воспоминаний, когда пересчитал все родинки на спине у Серафима. Мозг все медленнее воспроизводил карусель из событий, заставлял провалиться в крепкий сон, прижимаясь голым боком к своему барину. Утром вновь был один, а в Петербурге впервые за две недели сияло солнце, пробиваясь через синюю ткань штор, заботливо закрытых его же барином. Андрэ подремал в теплой постели еще, трогая временами покусанные не им губы и вспоминая сильные руки тут и там. И прямо в сердце. Половина ложе Серафима давно остыла, но смятая постель хранила запах тепла и их игрищ. Это согревало его душу в такие минуты одиночества, которое не всегда приносило удовольствие. Он окончательно встал лишь к обеду, завернутый в то же одеяло, что и ночью. Надо было выйти поесть на кухоньку, где уже точно Марфушка что-то да приготовила. А еще Теодор собирался приехать, о чем известил позавчера, и прочитать один стих... Француз сел возле камина, смотря на красные угли в нем и ощущая, как тепло от них греет холодные пальцы на ногах. Ему показалось, что один из разгоревшихся кусков дерева, в прошлом, был в форме сердца. Он улыбнулся сам себе, поправляя кочергой этот уголек и заставляя его тлеть сильнее.  В соседней комнате кукушка прокукукала одиннадцатый час и Андрэ начал отсчет "кукушок". Их оставалось еще пять, и ровно через столько на пороге появится его барин. Наконец-то.