На вкус и цвет

Тишина в лекционном зале академии "Метцльер" была натянутой, как струна. Пятьдесят пар глаз были прикованы к экрану, где горел список из двадцати номеров. Джаст, сидя в последнем ряду и сжимая в потных ладонях пустой стакан от воды, искал глазами цифру "47" . Его сердце колотилось так громко, что ему казалось, его слышно на весь зал. 14… 22… 31… Каждый раз, когда номер не был его, он чувствовал, как внутри что-то сжимается. Он уже мысленно прощался с этим местом, прокручивая в голове фразы, чтобы утешить Ники: "Ну что ж, попробовал. Хотя бы увидел, как все устроено у больших шишек". 39… 46… Рядом кто-то тихо выдохнул: "Алфедов, конечно". Джаст мельком посмотрел на того, кто сидел двумя рядами впереди. Сноу Алфедов сидел прямо, не шелохнувшись, глядя на экран. Его профиль был резким, как высеченный из льда. Ни тени волнения. Только ожидание подтверждения очевидного. И 47. Цифры на секунду замерли перед глазами Джаста. Потом исчезли, уступив место следующему номеру. Он моргнул. Перевел взгляд на свои дрожащие колени, затем снова на экран. Список прокрутили еще раз. И снова там был его номер. На последнем, двадцатом месте. Но он был. Он прошел. Сначала пришло оцепенение. Потом — волна жара, ударившая в лицо. Он прошел. Его суп, его "Память о погребе и саде", прошла отбор у Сноу. Это было невозможно. Это было чудо. По залу прокатился гул. Те, чьи номера были в списке, обменивались сдержанными улыбками, кивками. Те, кого не оказалось в списке, собирали вещи с каменными лицами. Джаст видел, как парень с кудрявыми темными волосами, что насмехался над его сотейником, с силой захлопывала свой дизайнерский кейс для ножей. Его номер в списке отсутствовал. Двери в зал открылись, вошло администратор. — Поздравляю прошедших во второй тур, — его голос был безличным, как объявление в аэропорту. — Следующее испытание — через три дня. Подробности будут отправлены на вашу электронную почту. Спасибо за участие. Люди стали расходиться. Джаст оставался на месте, пытаясь осмыслить происходящее. Он должен был позвонить Ники. Сказать… Что сказать? "Я прошел"? Звучало нереально. Он поднялся, ноги были ватными. На выходе из зала кто-то окликнул его сзади. Голос был тихим, но отчеканенным, и в нем не было вопроса. Было утверждение. — Энди. Джаст обернулся. К нему через толпу расходящихся участников шел Алфедов Сноу. Вблизи он казался еще выше, еще более нереальным. Его белый китель был безупречен, без единой морщинки или пятнышка. На груди вышитая фамилия "Сноу" сияла, как обвинение. — Да? — выдавил из себя Джаст. Алфедов остановился в двух шагах. Его серые глаза скользнули по лицу Джаста, затем опустились на его руки, всё ещё сжимающие пустой стакан. — Твой суп, — сказал он. Его голос был ровным, лишенным интонации, как диктор, зачитывающий погоду. — Квашеная капуста и смородиновый уксус. Зачем? Вопрос застал Джаста врасплох. Он ожидал чего угодно — насмешки, снисходительного "повезло", даже игнорирования. Но не технического запроса. — Чтобы… связать земляное и кислое, — сказал Джаст, сглотнув. Его собственный голос прозвучал хрипло. — Корни — это не только сладость. Это и кислота земли. И терпение закваски. Алфедов смотрел на него не моргая. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине глаз, казалось, шевелилась тень мысли. — Это нарушает баланс классического бульона, — констатировал он. — По правилам, кислое вносят через вино. И на этапе обжаривания. — Я не по правилам готовил, — честно признался Джаст. — Я по памяти. Слово "память" повисло между ними. Алфедов слегка склонил голову набок, как ученый, изучающий редкий образец. — Мое безе, — сказал он после паузы. Не "мое блюдо". Именно "безэ". — Текстура. Она была идеальной? Теперь Джаст совсем растерялся. Зачем наследник империи "Snoü" спрашивает мнение парня из овощной лавки? — Я… не пробовал, — честно сказал он. — Но видел, — настаивал Алфедов. Его взгляд стал острее. — Ты смотрел. Был ли глянец равномерным? Не было ли трещин у основания? Джаст задумался. Он вспомнил эту хрустальную конструкцию. Безупречную. Мертвую. — Нет трещин, — сказал он осторожно. — Все было… совершенно. На лице Алфедова что-то дрогнуло. Словно слово "совершенно" было не комплиментом, а диагнозом. — Совершенно, — повторил он, и в его голосе впервые прозвучала едва уловимая, металлическая нотка. Была ли это горечь? — На этом этапе "совершенно" — это синоним "безлико". Это то, что ожидают. И то, что забывают. Он повернулся, чтобы уйти, но задержался. Не оборачиваясь, бросил: — Второй тур. Не рассчитывайте, что память сработает дважды. Здесь ценят не воспоминания. Здесь ценят контроль. И он ушел, его белый китель растворился в толпе у выхода. Джаст остался стоять один в почти опустевшем зале. Слова Алфедова звенели у него в ушах. Это был не совет. Не предупреждение. Это было… что? Признание какой-то общей участи? Или просто холодный анализ его шансов? Он так и не понял. Но в его груди, рядом с эйфорией от прохождения, поселилось странное, щемящее чувство. Как будто он увидел трещину в том самом идеальном безе. Трещину в самом Алфедове Сноу.

***

Три дня пролетели в бешеном ритме. Письмо с деталями второго тура пришло почти сразу. Задание называлось "Диалог". Участников разобьют на пары методом случайной выборки. За три часа пара должна создать одно блюдо на двоих, которое отражало бы не только их индивидуальные навыки, но и умение слышать и дополнять партнера. "Случайная выборка". Джаст молился, чтобы ему не попалась какая-нибудь заносчивая особа вроде того кучерявого парня. Он представлял, как тот будет морщить нос на его "кустарные" методы. Утром в день второго тура Ники лично отвезла его на такси до академии. — Не старайся быть как они, — сказала она, поправляя воротник его единственной рубашки. — Ты уже доказал, что твой путь работает. Теперь покажи, что ты можешь говорить на их языке, не теряя своего. — А если мой партнер этого не захочет? — спросил Джаст, глядя на монументальное здание. — Тогда заставь, — ухмыльнулась Ники. — Ты же умеешь быть упрямым. Как тот ослик, что таскал картошку для папы. Она обняла его крепко и оттолкнула. — Вперед. Покажи им диалог по-эндиевски. Войдя в зал, Джаст сразу почувствовал разницу. Участников было меньше — всего двадцать. Напряжение витало в воздухе, но оно было иного качества: острее, умнее. Здесь не было случайных людей. Все были талантливы. Все были голодны. Он нашёл свою станцию — снова 47. И замер. На соседней станции, 46, уже стоял Алфедов Сноу. Он расставлял инструменты с той же нечеловеческой точностью. Его движения были экономны, лишены любого намека на суету. Казалось, он и дышал по расписанию. "Не может быть, — подумал Джаст с леденящим душу предчувствием. — Случайная выборка… это же шутка". На огромном экране замигали номера, началась лотерея. Сердца в зале заколотились в унисон. Рядом с номером 47 появилась цифра… 46. Тишина в зале стала абсолютной на секунду, затем её прорезал чей-то сдавленный смешок. "Ну, парню в джинсах точно крышка. Алфедов его сожрет и не поперхнётся". Джаст почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он посмотрел через зал. Алфедов стоял, скрестив руки, глядя на экран. Его лицо оставалось непроницаемым, но уголок его рта дернулся — едва заметное движение, которое могло быть как раздражением, так и… любопытством? Они встретились у назначенной станции. Алфедов уже завершал свою перфекционистскую расстановку. — Энди, — кивнул он, не глядя. — Сноу, — пробормотал Джаст, ставя свой рюкзак. — Задание: диалог, — Алфедов поднял глаза. В них был холодный, четкий вызов. — У вас есть предложения? Или ваш метод предполагает импровизацию с нуля? Джаст взял себя в руки. Страх сменился знакомым упрямством. Лена была права. Он не мог позволить себя растоптать. — Импровизация — это не отсутствие плана, — сказал он, выдерживая взгляд. — Это план, основанный на чувствах, а не только на расчетах. Алфедов усмехнулся. Сухо, беззвучно. — Чувства ненадежны. Они субъективны. Кулинария — это химия и физика. — И люди, — парировал Джаст. — Которые эту кулинарию едят. И чувствуют. На лице Алфедова промелькнула тень чего-то — не гнева, а скорее изумления. Как будто перед ним заговорил стул, да еще и привел аргумент. — Конкретнее, — потребовал он. Джаст огляделся. Его взгляд упал на корзину с осенними овощами: тыква яркого оранжевого цвета, корень сельдерея, приземистая репа, пучок молодой свеклы с листьями. — Осень, — сказал он. — Ты — структура, основа, правила. Я — цвет, эмоция, то, что нарушает монотонность. Давай создадим блюдо, где будут и твои безупречные линии, и мой… беспорядок. Диалог между порядком и хаосом. Алфедов замер. Его пальцы, лежавшие на столе, перестали барабанить. Он смотрел на Джаста так, как будто видел его впервые. — Хаос нельзя контролировать, — произнес он наконец. — Его не нужно контролировать, — сказал Джаст, и в его голосе зазвучала уверенность, которой он сам не чувствовал. — Его нужно направить. Как реку. Давай сделаем реку. Ты — русло. Я — вода. Молчание между ними затянулось. Вокруг уже кипела работа: другие пары бурно обсуждали концепции, спорили, смеялись. Они же стояли, как два дуэлянта перед выстрелом. — Ладно, — неожиданно сказал Алфедов. Его голос был тише. — Русло и вода. Покажите мне воду. Он повернулся к кладовой, и Джаст понял — первая битва выиграна. Не война, но битва.

***

Работа закипела. Алфедов сразу взял на себя роль стратега. Он открыл приложение на планшете, набросал схему блюда. — Основа: пюре из тыквы и корня сельдерея. Идеальная текстура, температура ровно 65 градусов. Я займусь этим. Вам — "вода". Что это будет? — Репа, — сказал Джаст, уже лихорадочно соображая. — Молодая репа, запеченная с медом и розмарином. И свекольный гель. Кисло-сладкий, как первый заморозок. — Гелевая текстура нестабильна, — немедленно возразил Алфедов. — Она может расплыться, испортить презентацию. — Я стабилизирую его с помощью агар-агара, но не до полной желеобразности. Чтобы он тек, как… ну, как вода, — нашелся Джаст. Алфедов кивнул, делая пометку. Его движения были быстрыми, точными. Он взял тыкву, очистил ее с такой скоростью и аккуратностью, что это было похоже на фокус. Каждый кусок был одинакового размера. Джаст принялся за репу. Он помыл ее, не очищая от тонкой кожуры, разрезал на неровные, но красивые дольки. Смешал мед с оливковым маслом, розмарином и щепоткой острого перца. Обвалял репу в этой смеси и отправил в духовку. Пока репа запекалась, он взялся за свеклу. Отварил ее, очистил, сделал пюре. Процедил через сито, чтобы добиться бархатистой текстуры. Добавил немного бальзамического уксуса, щепотку соли. И тут он столкнулся с проблемой. — Алфедов, — позвал он, не отрываясь от своей миски. — Агар-агар. Какая пропорция к жидкости для геля средней плотности? Алфедов, взбивавший тыквенное пюре в термостатируемом миксере, не обернулся. — Один грамм на сто миллилитров для слабого геля. Полтора — для среднего. Но вам нужно учесть кислотность свеклы и уксуса. Кислота ослабляет желирующую способность. Добавьте два грамма. Джаст уставился на его спину. Это был не просто ответ. Это была лекция в одном предложении. Он взвесил агар, растворил в небольшом количестве свекольного сока, добавил в пюре, поставил на огонь. Довел до кипения, помешивая. — Не перегрейте, — донесся голос Алфедова. — При температуре выше 85 градусов агар теряет свойства. Джаст снял с огня как раз вовремя. Разлил по плоским тарелкам, чтобы гель застыл тонким слоем. Работа шла. Они почти не разговаривали, но между ними установился странный, почти телепатический ритм. Когда Джасту понадобился шпатель, Алфедов, не глядя, протягивал его через стол. Когда Алфедов искал сифон для взбитых сливок, Джаст молча указывал на полку над его головой. Джаст наблюдал за Алфедовым. Тот был машиной. Каждое движение было выверено, каждая секунда учтена. Он не пробовал пюре на соль — он знал, сколько соли положил. Он не проверял температуру духовки пальцем — доверял встроенному термометру. Это было впечатляюще. И пугающе. Но иногда, краем глаза, Джаст ловил моменты, когда машина давала сбой. Когда Алфедов, украшая тыквенное пюре крошкой из грецких орехов, задерживал руку на долю секунды, будто раздумывая, куда положить следующую крошку. Или когда он, взяв флакон с трюфельным маслом для финального акцента, вдруг ставил его обратно и брал вместо него бутылочку с копчёной паприкой. Потом, поймав на себе взгляд Джаста, резко возвращал паприку и хватал трюфельное масло. Как будто его поймали на измене своим же правилам. "Он хочет экспериментировать, — с удивлением понял Джаст. — Но боится. Боится, что выйдет неидеально". — Время! — раздался голос администратора. — Приготовление окончено. Десять минут на финальную сборку и презентацию. Алфедов взглянул на таймер, кивнул. Его часть была готова: идеальные полусферы тыквенного пюре, покрытые тончайшей глазурью из пармезана, с хрустящей крошкой и микрозеленью. Строго, геометрично, безупречно. Джаст аккуратно перевернул застывший свекольный гель на пергамент, нарезал его на неправильные, текучие формы, напоминающие осенние листья. Достал из духовки репу — онакарамелизировалась, покрылась темно-золотистой корочкой, аромат заполнил пространство вокруг. — Сборка, — сказал Алфедов. Это был приказ. Он взял черную прямоугольную тарелку. В центр выложил свою полусферу. Затем сделал шаг назад, уступая место Джасту. Тот взял свекольный лист, положил его так, чтобы он наполовину накрывал полусферу, наполовину стекал на тарелку. Разложил кусочки репы вокруг, будто камни в русле реки. Капнул несколько точек йогуртового соуса с лимонной цедрой. Посыпал крупной морской солью и лепестками съедобных цветов. Они оба отступили, смотря на тарелку. Контраст был поразительным. Геометрическая чистота Алфедова и дикая, живая асимметрия Джаста. Порядок и хаос. Русло и вода. Это работало. Не просто работало — дышало. — Название? — спросил Алфедов, не отрывая глаз от блюда. — "Осенний разговор", — тихо сказал Джаст. Алфедов кивнул. Один раз. Резко. Презентация прошла быстро. Они поставили тарелку на общий стол под номером 46/47. Жюри ходили, смотрели, делали пометки. Сноу старший, подойдя к их блюду, остановился на секунду дольше, чем к другим. Его взгляд скользнул с идеальной полусферы на текучий свекольный гель. Он ничего не сказал. Прошел дальше. Когда жюри удалились на совещание, напряжение в зале достигло пика. Джаст вытер пот со лба. Он стоял рядом с Алфедовым, но они не смотрели друг на друга. Между ними висело невысказанное признание: они сделали это. Вместе. И это получилось хорошо. — Ваш гель, — внезапно произнес Алфедов, глядя в пространство перед собой. — Вы рискнули с консистенцией. Он мог не застыть. — Но застыл, — сказал Джаст. — Да. Застыл, — согласился Алфедов. И после паузы добавил: — Кислотность от уксуса дала интересный оттенок. Неожиданный. Но… уместный. Для Джаста это прозвучало как овация. — Твоя… ваша полусфера, — поправился он. — Глазурь из пармезана. Обычно для этого используют грюйер или эмменталь. — Пармезан дает более соленый, резкий акцент, — объяснил Алфедов, и в его голосе прозвучала лекционная интонация. — Он перебил бы сладость тыквы в классической паре. Но с вашей кисло-сладкой репой и свеклой… он создает мост. Он говорил о еде, как генерал о расстановке войск. Но в его словах сквозило нечто вроде… уважения. К ингредиентам. К балансу. — Вы думаете, они это увидят? — не удержался Джаст. Алфедов наконец повернул к нему голову. Его голубые глаза были задумчивыми. — Мой отец увидит, — сказал он просто. — Увидит ли он ценность в этом… — он жестом обозначил тарелку, — …в этом диалоге — другой вопрос. В его голосе не было обиды. Была констатация факта, горькая и принятая.

***

Объявление результатов второго тура проходило в том же лекционном зале. На этот раз оставалось только десять мест. Когда на экране появился список, Джаст искал свой номер, затаив дыхание. Он прошел. Снова. На восьмом месте. Алфедов, конечно же, был на первом. Но когда администратор начал зачитывать особые отметки жюри, случилось неожиданное. — …и особая отметка за лучшее воплощение темы "Диалог" присуждается паре под номерами 46 и 47. Жюри отметило редкое сочетание технического совершенства и творческой смелости. В зале воцарилась тишина, потом раздался сдержанный гул. Джаст почувствовал, как кровь ударила в лицо. Он не осмелился посмотреть на Алфедова. Что он подумает? Сочтет ли это унижением — делить похвалу с "простолюдином"? Когда зал начал пустеть, Джаст собрался с духом и обернулся. Алфедов стоял рядом, собирая свои инструменты в кейс. Его лицо было непроницаемым. — Ну что ж, — сказал Джаст, не зная, что ещё сказать. — Получилось. Алфедов щелкнул замком на кейсе. Поднял глаза. — Да, — сказал он. И добавил, глядя прямо на Джаста: — Диалог получился. Он повернулся и сделал шаг к выходу, но задержался. — Финальный тур — через неделю. Тема будет объявлена за 24 часа. Готовьтесь. — Он сделал паузу. — Ваш метод… он не лишен смысла. В определенных рамках. И он ушёл, оставив Джаста с чувством, будто он только что получил высшую награду и самый странный комплимент  в своей жизни.

***

Следующие дни Джаст готовился один. Финальная тема оказалась самой сложной и самой простой одновременно: "Без масок". "Создайте блюдо, которое является вашей кулинарной сутью. Без прикрас, без желания угодить, без оглядки на правила или тренды. Только вы и ваша истина на тарелке". Джаст просидел всю ночь, глядя в потолок своей комнаты. Его кулинарная суть? Что это? Не пирог с тимьяном. Не суп из погреба. Это что-то глубже. Он думал о том, почему он вообще готовит. Не для славы, не для денег. Для чего? И он вспомнил. Вспомнил лицо отца, уставшее после разгрузки овощей, когда он заходил на кухню и вдыхал запах того самого супа. "Ах, Джуст, ты меня спас". Вспомнил маму, грустную после разговора с врачом о папиной спине, и как она улыбалась, съедая кусочек его теплого хлеба. Вспомнил Ники, которая могла ругаться с поставщиками, а потом приходить и молча есть его печенье, запивая молоком. Он готовил, чтобы заботиться. Чтобы лечить. Чтобы делать тяжелые дни чуть легче, а хорошие — праздничнее. Его еда была продолжением его рук, его сердца. Его объятием. Это и было его сутью. Забота. Тепло. Но как это передать на тарелке? Как показать жюри, холодным профессионалам, что твоя еда — это любовь? Он не знал. Но он знал, что будет готовить. Что-то простое. Что-то честное. Что-то, от чего в их доме всем становилось хорошо.

***

Утро финального тура. В зале осталось только десять станций. Воздух был электрическим. Джаст, стоя у своей плиты, видел, как Алфедов на своей станции совершает последние приготовления. Он выглядел… другим. Не просто сосредоточенным. Напряженным. Как струна перед тем, как лопнуть. Сноу старший объявил начало. Последние три часа пошли. Джаст принялся за работу. Он готовил то, что в его семье называлось "Воскресным объятием": нежнейшие картофельные ньокки с домашним сыром рикотта, в сливочно-сырном соусе с ветчиной и зеленым горошком. Блюдо, которое готовилось часами, потому что тесто для ньокки нужно было вымешивать с любовью и терпением. Он делал все медленно, погруженно. Месил тесто, чувствуя, как оно становится эластичным под ладонями. Раскатывал колбаски, нарезал аккуратные кусочки. Обваливал их в муке. Варьировал в кипящей воде, наблюдая, как они всплывают, легкие, как облака. Соус он делал на основе бульона, который сварил накануне из куриных костей и овощей. Добавил сливки, тертый пармезан, кусочки качественной ветчины и ярко-зеленый горошек. Аромат был таким домашним, таким уютным, что Джаст на секунду забыл, где находится. Он украсил блюдо только свежемолотым черным перцем и листиком свежего тимьяна. Никаких изысков. Только честность. Когда он поставил тарелку на стол для презентации, он огляделся. Блюда других участников были произведениями искусства: миниатюрные скульптуры, дымы, застывшие в стекле, сложные конструкции из десятков элементов. А потом он увидел блюдо Алфедова. Оно стояло на соседней тарелке. И это было… не то, что Джаст ожидал. Он ожидал очередного шедевра техники. А перед ним была простая, даже аскетичная композиция: идеально очищенная и нарезанная соломкой морковь, пастернак и сельдерей, лежавшие рядом, как три разноцветных бруска. Рядом — небольшая чаша с прозрачным бульоном. И больше ничего. Ни соусов, ни украшений, ни изысков. Это было настолько просто, что это шокировало. И в этой простоте было что-то невероятно личное. Как будто Алфедов снял свою броню из сложных техник и показал голые кости своего мастерства — безупречный нож и чистый вкус. Джаст поймал взгляд Алфедова. Тот стоял, скрестив руки, глядя на свое блюдо с выражением, которое Джаст не мог расшифровать. Была ли это гордость? Смирение? Или страх? Жюри подошли к их столам. К блюду Алфедова подошел первым его отец. Мистер Сноу посмотрел на тарелку. Его лицо оставалось каменным. Он взял ложку, попробовал бульон. Подержал его во рту. Поставил ложку. Кивнул. Один раз. И перешел к следующему блюду. Ни слова. Ни намека на одобрение или неодобрение. Джаст видел, как Алфедов сжал кулаки, его костяшки побелели. В его глазах, обычно таких холодных, на секунду вспыхнуло что-то дикое, яростное — и тут же погасло, похороненное под слоем льда. Потом жюри подошли к блюду Джаста. Мистер Сноу попробовал ньокки. Его лицо не дрогнуло. Но он взял вторую ложку. И третью. Затем отложил ложу и, повернувшись к другим членам жюри, что-то сказал им тихо, указывая на тарелку. Джаст не знал, хорошо это или плохо. Он только знал, что его блюдо, его объятие, заметили. Когда жюри удалились, началось томительное ожидание. Последнее. Через час должны были объявить трех победителей, которые получат места в академии. Джаст вышел в пустой коридор, чтобы перевести дух. Он прислонился к холодной стене, закрыл глаза. — Нервничаете? Голос заставил его вздрогнуть. Алфедов стоял в нескольких шагах, глядя в окно на вечерний город. — Да, — честно признался Джаст. — А вы? Алфедов повернулся. На его лице была усталость, которую он, казалось, больше не мог скрывать. — Нет, — сказал он. — Я просто жду неизбежного. — Неизбежного? — Моего поступления. Победы. — Он произнес это без тени высокомерия. С констатацией, плоской и безрадостной, как меню в столовой. — Это уже решено. Не здесь. Давно. Джаст молчал. Он не знал, что сказать на это. — Ваше блюдо, — внезапно сказал Алфедов. — Оно пахло… домом. Настоящим. — А ваше… — Джаст осторожно подбирал слова. — Оно было смелым. Показать такую простоту… здесь. — Это не смелость, — резко оборвал его Алфедов. — Это… капитуляция. Или бунт. Я еще сам не решил. Он отвернулся к окну. — Я готовил это блюдо каждый день в течение года, когда мне было десять. Отец называл его "фундаментом". Говорил, если я научусь чувствовать чистый вкус овощей без всего, то пойму все. — Он замолчал, его пальцы сжали подоконник. — Я ненавидел эти овощи. Каждый день. Но сегодня... сегодня я захотел их снова. Просто овощи. Просто бульон. Джаст слушал, затаив дыхание. Он видел не наследника империи, а парня, который устал быть совершенным. — Может, это и есть ваша суть? — осторожно предположил он. — Не сложность, а... чистота. Алфедов резко обернулся. Его глаза вспыхнули. — Чистота — это пустота, Энди! — его голос впервые сорвался, в нем прозвучала хриплая нота. — Это когда ты убрал все лишнее и обнаружил, что внутри ничего не осталось! Твое блюдо... оно переполнено. Оно кричит о чем-то. Мое — молчит. Оно просто существует, как камень. Он отшатнулся от окна, как будто испугался собственной откровенности. — Забудьте, — прошипел он. — Это не ваше дело. И он быстро зашагал прочь по коридору, его шаги отдавались эхом в пустоте. Джаст остался один. Его сердце колотилось не только от волнения за результаты. Оно билось от чего-то другого — от понимания, что под ледяной коркой Алфедова бурлит что-то живое. Что-то раненое, но живо