Не вспоминай

— Ты не замёрзнешь? Уверенное «ты», что, оказывается, так легко ложится на её имя. Костя курил на балконе в открытое окно, глубоко вдыхая воздух и облокачиваясь на короткий подоконник. Стоя с оголенным торсом, парень не мёрз — напротив, ему было всё ещё жарко. И вздрогнул, когда тонкие холодные пальцы скользнули на грудь, а обнажённое женское тело прижалось к его спине. — У тебя уютно. — Это всё заслуга бабушки. Но она сейчас у мамы живёт. — Почему? — Я жил какое-то время не один. — Понятно. Марина тянется к сигаретам, но Костя отодвигает подальше пачку, тушит свой окурок в полупустой пепельнице и накрывает её руки своими. — Уже поздно. Я, наверно, поеду. — Куда? — Домой. — Зачем? — Отца проведать надо. — С ним же сиделка. Повисает молчание, и она, словно извиняясь, покрывает поцелуями его правое плечо, прерываясь на оправдания: — Так удобнее будет. Понимаешь? — проводит губами линию вниз, спускаясь на лопатку, и ослабевает хватку рук, готовясь уйти. — Правда... — Завтра же выходной у тебя, а мне к двум на час отъехать нужно по делам. Перед этим я тебя отвезу. Есть у меня есть что. И перед её глазами всплывает почти такая же сцена — такая же в табачном дыму, с открытым окном и очень похожим разговором. Марина в деталях помнит, как она налегке бежала от Олега ночью из гостиницы с нелепым «высыпаюсь только в своей постеле». И в тот момент, боясь потерять свою независимость, женщина сама сделала начальные шаги назад в их отношениях: первый — уехала в ответ на его просьбу «попробовать что-то изменить», второй — на работе продолжила делать вид, что ничего, выходящего за рамки, не случилось. Было много всего в их отношениях, но она каждый раз отдавалась ему как в последний. А потом всем своим поведением молча уверяла его, что с ней он может рассчитывать только на остывшую вторую половину кровати. И что она даже не подумает что-либо изменить из-за него. И только сейчас Марина начинает понимать, осознавать, что если бы она тогда не боялась влюбиться и привязаться к Брагину, то не было бы между ними и Лены, за которую она, разумеется, не забыла предъявить и унизить его в ноль. Отношения «без эмоций» же, конечно. Не получилось. — Я сейчас такси вызову и уеду. Не беспокойся, — сообщает Нарочинская и соскальзывает руками на его предплечья. Костя в ответ мягко удерживает женские запястья и разворачивается в её сторону. Она, с характерным на щеках румянцем, открывается его взору, и он внимательно смотрит в голубые глаза с лихорадочным блеском. Лазарев вглядывается в них некоторое время, надеясь увидеть, о чём она на самом деле думает в этот момент и что чувствует, но замечает лишь такой же ответный изучающий взгляд. Парень взглядом проходится вертикально по ней — по неприкрытой наготе сверху вниз и обратно. Такая открытая, такая свободная, такая... Далёкая одновременно с внешней расслабленностью. Он не может разгадать женщину по языку её тела и неаккуратно роняет слова резче, чем он хотел: — А зачем тогда всё? — Кость... — Я сказал: отвезу завтра днём. Или утром, если хочешь. А сейчас мы идём спать. Он отпускает её кисти и оставляет Марину одну на балконе, бросив уже мягче напоследок у двери: — Если тебе важно, я действительно хотел бы, чтобы ты осталась. Но решать не мне. Она смотрит ему вслед. И именно прокрученное тремя минутами ранее в голове дежавю, проведённые параллели и на этот раз чётко расслышанные «мне важно» и «хотел бы» от мужчины в сумме не позволяют ей надеть одежду и вернуться домой. Она ещё мгновение борется со своей головой — на сей раз в попытках что-либо изменить и снова не вставать на усмехающиеся грабли, отбрасывающие её не единожды далеко назад.