Пламя смеётся последним

      Утро в Дорне начинается не с пения птиц — их здесь мало, разве что цепкие стервятники в горах выкрикивают устрашающие звуки, предупреждая сородичей о приближающейся опасности. Оно начинается с дыхания пустыни: горячего и терпкого, как вино с корицей; обжигающего и беспощадного, как раскаленная валирийская сталь. Солнце поднимается быстро, без предварительного залпа, но и оно не одаривает лаской своих лучей, оно издевается, пробуя всё живое на прочность.       Песок — ей он всегда напоминает расплавленный янтарь, — шуршит под ногами, даже если ты не идешь, а просто стоишь на одном месте, пораженный его наглостью. Он везде. В волосах, в щелях окон, в дыхании и разгоряченном воздухе.       И всё же, в этой иссохшей, жесткой земле есть своя толика прекрасного.       Воздух утром, — только утром, пока мир вокруг еще не успел прогреться под палящими лучами, — чистый и звонкий, натянутый, словно струна, и в нём витает аромат пряностей, оливы, выветрившегося дыма от ночных костров. Где-то в самом городе, посреди узких улочек и на крышах белых домов, начинают шевелиться первые тени людей: женщины с кувшинами, мальчишки с козами, стража в лёгких кольчугах.       Но в это же время башни Дорна еще держат ночную прохладу. Ветерок, что не спеша скользит между каменными зубцами, приносит с собой крики далёких соколов и аромат цветущих апельсиновых рощ, что пьянит лучше любого дорнийского вина. Из сада, затенённого гранатовыми деревьями, тянется запах влаги и сырости, оставшийся после ночного полива, и цветов. Таких алых, что кажется, будто они впитали в себя кровь всех забытых героев.       На рассвете Дорн дышит в унисон с теми, кто умеет ждать.       Здесь не бегут, здесь не кричат, здесь просто живут. Медленно, достойно, с жаром внутри, спрятанным глубоко-глубоко, как уголь под пеплом. Утро в Дорне — как, клинок, нагретый до красна: обжигает, но завораживает. Оно приходит без стука, словно вспышка, и сразу же требует покорности; в нем нет мягкости — только правда. Солнце здесь не светило, а правитель. Оно выжигает тени, высушивает слёзы, оставляя лишь соль на губах. И всё же в этой суровости есть своя нежность, не в прикосновениях, а в стойкости.       Утро в Дорне — это испытание, которое ты проходишь каждый день заново.       А в Вестеросе… Утро там совсем иное.       Оно рождается с покачивания тумана, с росой на лепестках, с медленным скрипом ставней, как будто весь мир лениво пробуждается от сна. С ветром, что несёт запах мокрой травы, дыма из очагов, и только что сдоенного молока. Там свет не бросает вызов, а приглашает — мягкий, золотистый, обнимающий. Даже вороны каркают сонно и не спеша.       Если утро в Дорне требует силы, то утро в Вестеросе даёт время на слабость. В Дорне ты просыпаешься воином, в Вестеросе — человеком.       Рейнис знала обе эти истины, она росла там, где начало дня могло быть добрым. Но здесь… Здесь она не позволяла себе быть ребёнком. С малых лет её учили молчать, когда хочется говорить, и склонять голову, когда внутри бушует шторм. Её называли иначе — то ли песней, то ли шепотом, но никогда — огнём, что принадлежит ей по праву. Детство принцессы прошло не в родных дворцах, а среди песка и камня, под взглядом строгих дорнийских глаз, в тени памяти о погибшем отце, об убитых матери и брате, которых она практических не помнила. Но память — вещь коварная. Если Элия и Эйгон оставались размытыми пятнами воспоминаний, то Рейгар был ощущениями каждой клеточки кожи.       Легкий холодок металла, запах пергамента, вес взгляда.       И всё же несмотря на побег и вечное молчание из-за страха быть узнанной, Рейнис выросла. Не цветком, что склоняется к ветру, а клинком, скрытым в ножнах и пропитанным ядом. Её имя было табу, нос каждым годом оно звенело в ней громче, словно зов.       Словно судьба.       Это случилось в полдень, когда жар стал особенно удушающим, и каменные стены старой башни в Утёсе Песка, где её учили, будто задыхались от жары. Всё обычно уходили в тень, в тишину, но её учитель остался, и она тоже. Пот со лба капал на страницы, чернила растекались от неосторожных движений.       — Ты упряма, — сказал он тогда, не поднимая взгляда от свитка. — Слишком упряма для девочки без имени.       Рейнис напряглась. Она знала, что он испытывает её. Он всегда испытывал, все восемь лет, которые находился подле юной принцессы.       — Простите, мейстер. — тихий голосок утонул в тяжелом выдохе. Как и всегда, как и подобает тем, кто живёт без лица.       Наконец мужчина посмотрел на неё. Его глаза давно выцвели, как старый пергамент, но сейчас в них вспыхнуло что-то яркое, иное: вызов, истина, память.       — Не извиняйся за силу, дитя. Не тогда, когда в твоих жилах течёт кровь драконов. — и впервые, четко, сдержанно, и без страхов. — Рейнис Таргариен.       Имя упало между ними, как камень, брошенный в колодец. Девочка не сразу поняла, как дышать, её пальцы судорожно сжали край стола, и сердце стало звучать громче, чем когда-либо.       — Вы… — прошептала она.       — Я знал.       Вот так просто. Без лишних слов и эмоций, сдержанно и совсем тихо. Он подошёл ближе, осторожно положил руку на тонкое плечо, как будто боялся обжечься.       — Не бойся своего имени. Оно само боится тебя. — И тогда Рейнис впервые не испугалась.       Оберин узнал не сразу. Весть пришла к нему, как приходит всё важное в Дорне — не громко, но с уверенностью пустынного ветра, который меняет песчаные дюны местами. Он сидел на каменной террасе, вглядываясь в горизонт, где небо таяло в медном зареве. Приближался вечер, вино в кубке медленно остывало, а пальцы привычно касались эфеса клинка. Так он встречал закат — в молчании и вечной готовности. Слуга, вбежавший с пергаментом, казался тенью на фоне этого безмятежия. И всё же, как только Мартелл прочёл первые строки, его лицо изменилось.       Резко. Без слов.       Кубок отлетел на противоположную сторону террасы, вино окропило белый мрамор, будто брызнувшая кровь. В мужских глазах вспыхнуло нечто дикое. Страх безусловно редких гость в сердце Оберина Мартелла, но сегодня он впервые сжал его горло.       Не за себя.       За неё.       Он шагнул прочь с террасы, резким движением отбросив занавесь, и через мгновение уже отдавал приказы — молча, жестами, одним выражением поджатых губ. Узнать необходимо было немедленно, проверить каждый шепот, каждую мысль, не только мелькнувшую в головах, но и ту, что еще даже не успела зародиться. Ему даже ничего не нужно говорить — его поняли по языку тела.       Слуги Дома Мартелл сновали по дворцу, как муравьи перед бурей: быстрые, бесшумные, сосредоточенные, немые, будто их языки были вырваны еще в утробе матери. Их шаги мягкие, как падение пыли, не нарушали покоя Дорна, но воздух в залах и коридорах, на площадях и улочках стал плотным, натянулся лучной тетивой. Они не обменивались приказами и речами: только взгляды, только короткие кивки, знаки пальцев, отточенные годами верности. Один к писцам; другой в сад, куда согнали всех учеников, а заодно и младших мейстеров; третий во внутренний двор к тем, кто никогда не покидал стен замка и знал больше, чем следовало.       В кухне стихли ножи, в гардеробных дрогнули иглы, даже в купельных женщины перестали шептаться: тень опасности скользнула по теплым камням, напоминая — кто-то произнес имя, которое должно было остаться забытым.       Дорн замолчал.       Дорн погрузился в безмолвие.       Допросы оставались незаметными для случайных гостей, но не менее тщательными. Слуги, глашатаи, повара, пажи, богачи и бедняки, каждый смотрел в озлобленные глаза другого и искал тень, тень знания, слишком большого, чтобы им владеть и продолжать дышать. В комнатах с занавесями, в закоулках винных погребов, во внутреннем дворе под пальмами, велась охота. Не на животное, а на шепот. На того, кто произнес имя, запретное, как проклятье.       А в самой высокой башне, под черепичной крышей, Оберин стоял у окна, и его глаза были полны холода. Он знал: человек, с чьих губ сорвались простые слова, совершил преступление. Осталось только выяснить — для кого.       Мейстера привели уже в сумерках, когда стены замка сбросили с себя золото и алую кровь — цвета, под которыми рождалась и умирала власть в Дорне. Его шаги по мрамору были неровны: не от возраста — от осознания, что скрытая тень наконец упала на него. Мартелл ждал его в пустом зале, уставленном колоннами, между которыми гулял сухой ветер. Свет факелов колебался, прекрасно зная, что станет не свидетелем разговора, а суда, с давно вынесенным приговором.       Мейстер шел без цепей, их сняли, как напоминание, что не будет поблажки и защиты, ни рангов, ни обетов Цитадели. Только правда или её отсутствие.       Слуги остановились в тени, не ступая в круг света, будто даже их присутствие могло исказить равновесие этой сцены. Оберин сидел не на троне, не на возвышении, а на краю ступеней. Локоть опёрт на колено, пальцы небрежно касаются ножен, но взгляд… в этом взгляде был зной пустыни, который раздирает плоть и кости. Мартелл не говорил, Мартелл просто смотрел.       Мейстр остановился, ни кивка, ни приветствия, лишь воздух, предательски сорвавшийся с губ. Красный змей поднялся, медленно и плавно, как хищник, который уже выбрал жертву. Подошел настолько близко, что горячее дыхание могло коснуться лба старика. Молчание слишком затянулось, оно заполняло зал и оседало на плечах, будто время решало, кто из них первый сломается. И мейстер дрогнул, не телом — взглядом, едва заметно, но этого хватило.       Оберин знал.       Старик не отводил взгляда, это было бы сродни настоящему предательству, признанию, что черный ворон уже летел по направлению к Королевской Гавани. С самого начала каждый приходящий в замок знал, что за ним наблюдают — не только семья, потерявшая в огне друг друга, но сами стены, ночь, история, что укрыла одну единственную затухшую искру. Он не был изменником, он был тем, кто нес ношу тайны слишком долго.       — Вы понимали. — Змей наконец заговорил. Его голос был неестественно мягок, как шелест шелка, но это только сильнее разгоняло штормовые ветра. — С самого начала понимали и знали, кто она.       Кивок.       — Да. Я принял клятву хранить её, не только, как мейстер, как человек, которому доверили невозможное.       Оберин прошел кругом, ступая тихо, будто вычерчивал границу между светом и тенью.       — Почему же? Почему вы позволили всплыть тайне сейчас?       — Потому что она готова. — ссутулившиеся плечи мимолетно пожимаются, будто нет в их диалоге ничего запретного и опасного. — Потому что не испугалась, услышав его, потому что пришла пора стать тем, кем она пришла в этот мир.       — И вы позволили себе решить за неё?       — Нет. — мейстер покачал головой. — Я наблюдал, ждал, молчал. И я клянусь, старыми Богами и новыми, если бы она не была готова — я бы ушел в могилу, унеся это имя за собой.       Оберин остановился перед ним, и в его темном взгляде впервые промелькнуло что-то иное кроме гнева и подозрения — почти уважение. Он молчал долго, затем медленно кивнул и махнул рукой.       — Уведите, и дайте вина. Лучше, чем он заслуживает.       Только когда мейстера увели, и Красный змей остался один, он почувствовал слабое, но от этого не менее резкое, движение истории. И двигает её ни мечи, ни войны, ни интриги, двигает её имя, которое вновь вернулось в этот мир.       Ночь опустилась на Солнечное копье, как покрывало траура. Башни затаили дыхание, ветер стих, и даже фонтаны в садах, казалось, текли тише, будто ощущали, что их журчание может стать последним звуком для тех, кто знал слишком многое. Мейстера отвели в прохладную комнату с окнами, выходящими на апельсиновую рощу, там его уже ждал кубок. Вино было тёплым, терпким, с горчинкой лаванды — редкое, как доверие в этих стенах, и он пил его, не задавая вопросов.       Просто потому что понимал.       Возможно, надеялся где-то в глубине души, что почтительный возраст дарует пощаду, или, что верность до последнего вздоха обернётся милостью.       Но милости той ночью не было. Он умер без крика, без судорог, лишь лёгкий выдох — и цепи, когда-то снятые, больше были не нужны.       А во дворце уже началась чистка.       Слуги ходили быстро, и все так же бесшумно. Комнаты учеников опустели еще до рассвета, книги были сложены в ящики, личные вещи — сожжены. Ученики, каждый из которых слышал, догадывался, видел слишком многое, исчезали один за другим: кто-то был найден с перерезанным горлом в библиотеке; кто-то задушен в купальне. К утру не осталось ни одного: ни старого писца, что хранил письма с чужими печатями; ни юного послушника, что помогал лечить случайно обожженную о лампаду руку девочки, случайно проронив нежное и тихое «дракончик»; никого из тех, кто в мыслях взращивал её настоящее имя.       Свет нового дня упал на пустые коридоры и вычищенные залы. Солнечное Копье вновь стало крепостью, Рейнис была в нём тенью, которой не существовало в книгах, а Оберин, стоя у окна своей башни, смотрел на алое солнце, восходящее над бескрайними пустынями, и чувствовал, как оно полыхает не только в небе, но и внутри неё.       …День начинался в Дорне, как всегда, с яркого света, но сегодня его мягкость не убаюкивала, он был полон движения, обещаний, и скрытых тревог. В саду, под тенью апельсиновых деревьев, Рейнис шагала босиком по нагретой плитке. На ней было простенькое платьице, но ткань мягко обтекала её силуэт, и каждый шаг отдавал уверенностью. Она уже не была девочкой, женщина в ней цвела, как гранат, полная жара и силы.       Эллария Сенд как-то коснулась её плеча, оторвав от созерцания горизонта, долго и задумчиво вглядывалась в лицо еще одной девочки, что росла под её взором, рядом с её дочерьми. Обласканная её руками, занимающая особое место в сердце и Дорана, и Оберина, еще одна Песчаная змейка, которая, сбросив шкурку, превратилась в дракона. Эллария тогда что-то сказала, в очередной раз, проведя подушечками пальцев по нежной коже щек, не громко, не на показ. Она говорила о том, что время идёт. Что Рейнис — уже не дитя, не тайна, что должна быть спрятана от мира, а женщина, которая не может вечно быть лишь тенью. Она говорила о красоте — не той, что в чертах лица и плавных изгибах тела, а той, что в уверенности, в осознании своей силы, и Рейнис чувствовала.       Сенд права.       С каждым днём взгляд мужчин задерживался на неё дольше. Они смотрели на неё, как на песчаную бурю за горизонтом — затаённо, с внутренним трепетом, в ней не было вызывающей откровенности, в ней жило предвкушение. Им хотелось угадать её, разгадать, подчинить, и в то же время самим упасть на колени и склониться.       Сама принцесса редко задерживала взгляд в ответ. Но если светлые фиалковые глаза встречались с мужским взглядом — мужчины замирали. Кто-то отворачивался, проклиная себя за слабость, а кто-то напротив, ловил этот миг, как воин, что ловит шанс в бою. Не было похоти, была только тяга к запретному огню, о который хочется согреться.       Неназываемая была не для них, и все это знали.       Но продолжали смотреть вслед.       Сейчас же принцесса шла прямиком к мозаичному фонтану, где нашли спасение Нимерия, Тиена, и Арианна. Вода журчала лениво и обманчиво прохладно, в неё хотелось окунуться полностью, не заботясь о том, что зеркальная поверхность способна сжечь кожу раньше, чем тело успеет остыть. Рейнис присела на самый краешек мраморного бортика, чуть подтянув края легкой юбки и опустив босые ноги в воду, позволила солнцу обласкать тонкие лодыжки, и раскрыла прихваченную книгу.       — Ты снова читаешь про яды? — голос Арианны прозвучал звонко. Рейнис едва подняла взгляд, усмехнулась, так и не удостоив подругу ответом. Арианна скользнула ближе — вся в лёгкой тканевой накидке, мокрой от воды, похожая на яркую птицу. Волосы прилипли к вискам, а на губах играла хищная улыбка.       — Слишком серьезна, Неназываемая. — прошептала она и…       Плеснула в Рейнис водой.       Таргариен взвизгнула, отшатнулась, подскакивая, а капли потекли по щеке, как слёзы неожиданности. Книга полетела в сторону, её края моментально намокли.       — Арианна Мартелл! — в голосе принцессы было больше смеха, чем упрёка.       — Скорее! Она готовит месть!       Театрально закричав, дорнийская принцесса уже отпрыгивает назад, смеясь, как ребёнок, похитивший пирог. Рейнис, собрав остатки величия, швырнула в неё пригоршню воды. Фонтан моментально превратился в поле битвы. Четыре девушки кружили вокруг друг друга, смеясь, уворачиваясь, плескаясь. Рейнис стояла в самом центре фонтана вся мокрая, с растрепанными волосами и водой в ресницах и смеялась, громко, до слёз, так, как давно уже себе не позволяла. Грудь вздымалась от быстрого дыхания, и всё в ней отзывалось живым теплом: солнце, мокрая ткань на коже, звонкие голоса подруг, капли, скатывающиеся по плечам.       Она чувствовала себя легкой. Не как принцесса, не как символ чего-то большого и страшного — просто, как девушка.       Свободная, веселая, без короны, что мечтала водрузить на свою голову, и без истории, которая тянет вниз.       В этот момент война очередных королей казалась такой далекой. Воспоминания о беседах и военных тактиках отошли на второй план, сменившись другими. Более живыми и красочными: тепло, вода, солнце, объятия Элларии, шутки дочерей Оберина, уроки Дорана, и очередные подколы Оберина, на которые она отвечала ничуть не хуже.       Сейчас Рейнис была просто «Рейнис», без титула, без прозвища, без наследия, зато настоящая и живая.       Они устроились прямо на плитах, у края фонтана, где вода приятно плескалась под ногами, а солнце уже начинало опускаться. Волосы были мокрыми, с одежд натекли огромные лужи, но девушкам не было до этого никакого дела. Ариана жевала кусочек засахаренного инжира, Нимерия лежала на спине и жмурилась в небо, а Рейнис вертела в пальцах украшение из перьев, которое ей утром вручила одна из служанок.       — Ну, поведай нам, принцесса пламенная, — протянула Арианна с ленивой ухмылкой. — Как ты собираешься приручить северного волка? Они же, говорят, и женщин боятся, и мыться не любят.       — Если что, оболью его, как тебя сегодня. — Рейнис беззлобно фыркает, дотрагиваясь кончиками пальцев до воды.       Нимерия хихикнула:       — Представляю: ты заходишь в шатёр, а он сидит в углу, как намокший мохнатый зверь, нюхает воздух и рычит. Что скажешь?       — Скажу: «Плохая собака. Сидеть!» — серьезное лицо, с которым Рейнис это выдала, заставило захохотать сначала двух подруг, а потом и саму принцессу. Да, так сильно, что от этих звуков чуть было не перевернулся мраморный фонтан.       — А если серьезно? — спросила Нимерия, всё еще посмеиваясь.       Рейнис ненадолго замолчала. Просто смотрела в воду, как будто там, в отражении, могла найти ответ.       — Союз с Севером — шанс. Да, они упрямы, но справедливы. Если он хоть немного такой, какими прежде были короли, то… может быть, он услышит. Не увидит дорнийскую интригу, а поймет, что враги у нас общие.       — Ты точно хочешь идти этим путем? — насмешки в словах Арианны уже не было, только осторожность и озабоченность.       — Я не хочу брака только ради того, чтобы один из лордов заполучил принцессу Таргариен, а эта Таргариен намек на армию. Не хочу быть чьей-то победой или военным трофеем. Но союз с волком про другое: тысячи северян идут за ним, в надежде на мир, к которому я стремлюсь. Да, и вряд ли дорнийскийогонь растопит вековые льды севера. Мне главное, чтобы он выслушал.       — А, если все-таки влюбится?       — Если влюбится — его проблемы. Пусть сначала вымоется. — и снова раздался смех. Девичий, легкий, как ветер над дюнами. Они смеялись до слёз, зная, что впереди трудный путь, но сегодня у них был особенный день.       — А ты уверена, что они там вообще понимают такие слова? Влюбиться, улыбнуться, рассмеяться? — подала голос Нимерия, снова сладко потягиваясь на теплых камнях. — Может у них это считается слабостью?       — Скорее всего, они только хмуриться умеют. Или рычать. Ну, в лучшем случае дышать паром, как разъяренный дракон. — подхватила Ариана, закатывая глаза. — Сидит такой Робб Старк, с лицом, как у надгробия и говорит: Я не злюсь, я просто улыбаюсь.       — Да вы просто завидуете! — смеясь, фыркнула Рейнис. — У них там снега по пояс, мрака на век вперед, и все равно они умудряются оставаться благоро-о-дными.       — Ну, да. Ну, да. Благородными… — Арианна многозначно поиграла бровями. — Сначала обидятся, потом начнут войну, а потом только подумают: А может, не стоило?       — Попробуй у них на севере что-нибудь пошутить, как у нас. Скажешь «трон холодный», и всё, тебя считают уже изменницей! — добавила Нимерия. — А если еще и вино не пьёшь, то точно ведьма.       — О, да-а! — Рейнис растянулась широкой улыбкой. — Приеду такая к Роббу Старку, а он: Почему ты смеешься, женщина? Здесь никто не смеётся. У нас снег, смерть, и долги.       — Ты про вареную репу забыла. — Арианна поучительно вскидывает указательный палец. — Главное блюдо всех пиров.       Они снова разразились смехом. Под пальмами, среди сухого жара и ароматов цветов, север казался далёким и почти сказочным. Но Рейнис, несмотря на все шутки, знала: совсем скоро она отправится туда, где не смеются так легко, и не плещутся в фонтанах. Где волки ходят на двух ногах, и каждый шаг на грани.       Слова Арианны о союзе через брак вызвали липкое ощущение по всему телу. Рейнис не боялась свадьбы, или возможности добиться союза с Севером через связь кровей, она просто не любила это, просто, как саму идею. Одно слово «брак» напоминало девушке клетку. Причём далеко не факт, что золотую.       В детстве она слышала, как служанки в Дорне перешептывались — мол, одна выйдет за принца, другая за купца, третья вообще ни за кого, потому что «лучше быть свободной, чем битой и побитой». Тогда она еще не понимала, что за спешка, и зачем вообще быть чьей-то.       С годами пришло другое понимание: союз — это сделка, а сделка через брачное ложе часто оказывается ловушкой. Особенно, если ты женщина; особенно, если ты Таргариен, которого весь мир давно похоронил.       Рейнис не хотела, чтобы её взяли «в жены», как товар, чтобы смотрели не на меч в её руках, не на пламя в словах, а на то достаточно ли широки её бёдра, словно только в них заключена судьба династии. Слушать чужие наставления о том, когда, кого, а самое главное, сколько, её рожать — выше её сил. Одна идея, что человека можно целовать, только потому, что он носит на своей голове корону… Бр-р. Принцесса сморщилась бы от такой мысли, даже если бы была чистокровной западной нищенкой.       А тут еще и северянин, ко всему прочему, — мрачный, суровый, с лицом, будто скамья в септе. Наверняка они и улыбаются только когда в бой идут. Ну, или репа уродилась особенно крупная.       Нет, союз — да. Власть, обоюдное уважение, общая цель — да. Но брак? Этот шаг уже за чертой её достоинства, это признание, что она не может действовать сама. А Рейнис слишком долго жила без имени, чтобы теперь положить себя в чужие руки. Пусть у северян будут волчицы, а она — огонь. Пламя никому не может принадлежать.       Тем более, что само имя дома Таргариен, звучит для Робба Старка, как проклятье. Оно пахнет дымом сожженных залов, криками казненных, безумием, от которого не спасают ни стены, ни сталь. Для него — она напоминание о боли отца, о смерти, о страхе, что карабкался по ступеням всеобщего прошлого.       И вот теперь дочь дракона хочет говорить о союзе?       Рейнис знала: ему будет трудно. Но ведь и ей тоже! Робб — не Эддард, он плод другой боли. Он — сталь, закаленная в утрате, в гневе, в юности, на которую слишком рано северные лорды возложили тяжесть и бремя короны. И лишь поэтому он заслуживает не лжи, — на которой настаивала Эллария, — ни льстивых писем, — к которым склонял её Оберин, не понаслышке зная, что творят с мужчиной взыгравшие гормоны, — а правды.       Мстить сыну за грехи его отца? Не этому наследнику Рейнис предпочла бы протянуть кубок с ядом.       Молодого волка можно было склонить не к любви, не к когда-то произнесенным его предками клятвам, а к разуму. Он ведь не обязан верить ей, достаточно того, чтобы он поверил в то, что сейчас они нужны друг другу. С ним нельзя говорить, как с врагом — заденет тонкое волчье самолюбие; с ним нельзя говорить, как с союзником — память Севера все еще хранит воспоминания о предательствах. Робб Старк — человек, за один день потерявший всё, как и она. За один короткий взмах меча, лишившийся покоя и сна, и вернуть его сумеют только головы врагов, надетые на пики.       Неназываемая сидела на краю фонтана в гордом одиночестве, позволяя прохладным каплям скатываться по коже, будто мысли, что еще мгновение назад вились клубами в её голове. Взгляд следил за солнечными зайчиками, что прыгали по мозаике, и в нем была та хрупкая тишина, что бывает перед бурей. Мысли о короле Севера тяжелые, медленные, как шаги по песку, уходили вглубь, но не успели раствориться окончательно.       — Леди. — осторожный голос вывел её из состояния транса.       Молодой слуга стоял в дверях сада, вытянувшись по струнке. Щеки его горели от жары или страха — Рейнис было всё равно.       — Принц Доран велел немедленно прибыть к нему. Вести. Шпионы… они вернулись.       Пламя в её глазах мигнуло, разгоревшись с новой силой. Принцесса поднялась легко, будто всё уже знала наперед. Ветер приподнял подол её легкой одежды, и на секунду она показалась снова той маленькой девочкой, которую отец, втайне от всех, усадил на Железный трон.       Настало время слушать, а потом — действовать.       …Покои принца Дорана были прохладными и полутемными, несмотря на полуденное солнце, заливавшее дворец. Толстые шторы цвета вина затеняли окна, и только струйки света пробивались сквозь их складки, отбрасывая мягкие блики на пол, выложенный мрамором. В воздухе витал слабый аромат сандалы и лаванды, но он не мог скрыть тяжёлую, почти осязаемую тревогу, вползающую в помещение, как змея.       Сам принц сидел в кресле, обитым тёмным бархатом, с руками, сложенными на коленях. Его лицо было спокойным, но слишком неподвижным, как маска. Он выглядел, как и всегда, усталым, с глазами, что видели гораздо больше, чем следовало.       Оберин стоял у окна, спиной к свету. Его поза была ленивой, но взгляд острым. Он держал в руках один из свёртков и водил пальцем по печати, словно мог наощуппочувствовать, кто именно отправил весть. В другом углу сидела Эллария, с ногами, подобранными под себя, как кошка. Она молчала, но взгляд её метался между братьями и свёртками.       На столе лежали три письма, каждый аккуратно перевязанный — один с сургучной печатью в форме серебряного пса, другой украшен резной эмблемой корабля, а третий — черный, с алой лентой, оставляющей на пальцах следы, будто кровь.       Королевская Гавань…       Почерк торопливый, строки — прерывисты, как дыхание бегущего. Шпион сообщил о том, как Джоффри всё чаще впадает в истерическое безумие, как он мучает Сансу Старк перед всем двором, превращая северную девушку в живую игрушку для своей злобы. Тайвин Ланнистер назначен Десницей короля — теперь за мальчишкой стоит сталь, не только корона. Вести пахнут дымом от сожженных пергаментов и страхом столичных женщин.       Север…       Свиток, пропахший холодом. Он рассказывал о победах Робба Старка — еще одного юного короля, что ведёт свои армии без страха, будто сам Север ожил в его теле. Он ловок, как охотничий волк, и беспощаден к тем, кто стоит у него на пути. Уже взяты замки у Трезубца, пленён Джейме Ланнистер, а лорды Западных земель терзаются сомнениями. Север не просто поднялся, он идёт вперед.       А третье письмо с Востока…       И ни один из присутствующих не рискнул прочитать его дважды.       Рассказчик писал торопливо, будто в страхе, что перо опередит судьбу. Бумага пахла солью и пеплом, его вести были хуже ожиданий. Не просто беда — пророчество начало сбываться.       Визерис Таргариен — мертв. Уже давно. Убит по приказу кхала Дрого, коронованный, только вот расплавленным золотом, которое, как писали, «не стало короной, а стало смертью». Дейенерис — его сестра — осталась одна в чужом мире, лишившись не только брата, но и мужа, и ребёнка, который умер, не увидев солнца. Он был мертв еще до рождения.       Но самым страшным было далеко не это.       Яйца.       Те самые, подаренные кхалиси на её свадьбу, три камня, древние, как сама Валирия.       Они проклюнулись.       Огонь, кровь, и ночь родили не страх, а надежду на возвращение ужаса. Три дракона, и они не символы, они живые. Дейнерис вошла в пламя и вышла из него, неся на себе этих тварей, как венец.       Шпион писал о ночи, когда пламя стало светом, и о трепете в сердцах тех, кто это увидел. Он не знал, какими правильными словами поведать это Рейнис.       Письмо завершалось не прощанием, а почти молитвой:       «Если она — мать драконов, то кто ты, дитя Вестероса? Кому теперь смеяться последним?       Слова эти лежали перед Дораном, как проклятье. Эллария коснулась пергамента с осторожностью, как будто он был обожжен. Оберин же стоял молча. Даже он — дерзкий, насмешливый, — не шутил.       И никто не знал, чего начать разговор с той, кто звала себя Пламенем, когда огонь уже воскрес.       Тяжелые двери в покои открылись без стука — не с грохотом, но с тем весом, каким проникает судьба. Воздух внутри был душен, насыщен запахом воска, старых пергаментов и тревоги, что висела в воздухе, как невидимая паутина. Рейнис вошла молча. Свет солнца бросил один единственны луч, вытянутый и острый, как клинок, потерялся в одном локоне, белоснежном, что теперь сверкал при каждом шаге, как напоминание о наследии, которое она не называла вслух.       Она не поклонилась. Не по дерзости — по праву. Её взгляд был прямым, зрачки тёмными и внимательными, она только оглядела Дорана, что сидел, как статуя, в своём кресле; Оберина, что стоял в тени, с бокалом руке, уже без весёлой ухмылки; Элларию, ту, что всегда пыталась смягчить остроту мира, но сейчас тоже была тихой.       На столе лежали свёртки, их бумага хрустела от сухости, как скорлупа. Рейнис знала: в них — мир, что менялся, и менялся он без неё.       Принцесса сделала еще шаг.       В комнате стало тише.       И никто не осмелился заговорить первым.              Доран жестом указал на край стола, и один из свитков, перевязанный серой лентой, был подан Рейнис. Она не села. Развязала нить — быстро, будто резала жилу — и начала читать. Бумага шуршала в её пальцах, а тишина вокруг становилась гуще с каждым мгновением.       — Молодой волк, — произнесла она, не отрывая взгляда от текста, — кусает крепко. Сначала Талли, теперь Серые земли, Штормовой Предел… и даже Кастерливскую кавалерию в болоте утопил. Красиво.       Губы её тронула почти улыбка.       Почти.       — Джейме Ланнистер. Пленён, как щенок в петле. А ведь сколько о нём легенд — золотой рыцарь, безупречный клинок, непобедимый… — Рейнис щёлкнула пальцем по пергаменту. — А теперь сидит в клетке где-то на севере. Наверное, ему тяжело, бедняге. Не столько из-за цепей, сколько от мысли, что его побил мальчишка с волком на знамени.       Оберин молча откинулся в кресле, уголок губ дёрнулся — то ли от сдерживаемого смеха, то ли от тени беспокойства. Эллария скользнула взглядом по лицу Рейнис, но не сказала ни слова. Доран же был неподвижен, словно пытался прочитать не письмо, а её.       — Упрямый он, этот Робб Старк, — продолжила Рейнис, — идёт не просто как воин, а как вождь. Люди идут за ним не за плату, а из веры. И, как видно, он умеет держать то, что захватил. Пока что. — Она отложила письмо, подалась вперёд, облокотившись на край стола. — Вот только интересно… волк ли он — или всего лишь пёс, которого ведут на цепи матери и Севера?       В комнате снова воцарилась тишина. Потом Рейнис протянула руку за следующим письмом. И на её лице не было ни страха, ни восторга — только жгучее, сдержанное любопытство.       Следующий свиток был тоньше. Пергамент чуть мятый, будто его уже много раз разворачивали и сворачивали с дрожащими руками. На печати — ворон с короной, знак Королевской Гавани. Рейнис поддел ногтем сургуч, развернула письмо и прочла первые строки. И усмехнулась.       — Ах, Джоффри Ланнистер. Ох, что это я, простите. Джоффри Баратеон. — начала она с ленивым, почти вкрадчивым ядом в голосе. — Мальчик-король, породивший легенду о себе всего за пару лун. Садист, марионетка и фарс, что нацепил на себя корону, как ребёнок шлем из картона.       Глаза Рейнис скользили по строчкам, и с каждым новым абзацем её усмешка становилась тоньше, опаснее.       — Тайвин Ланнистер. Десница, конечно. Дед правит через внука — удобно. Сам мальчик бьёт девиц, стреляет в слуг и требует, чтобы его называли «милостью», хотя вся его милость — это ярость и неуравновешенность. Хочется спросить: какого зверя вырастили на королевском молоке?       Она замолчала на миг, задумчиво постучав пальцем по пергаменту.       — А теперь… Санса Старк. Девочка, что грезила о рыцарях и балах, вышивала гербы, мечтая о любви под золочёными балдахинами… теперь — личная кукла короля. Его игрушка. Его шлюха. Её мать хотела защитить дочерей, а одну из них теперь терзают под боком у Железного Трона. И все молчат. Все… улыбаются.       Лицо Рейнис потемнело. Язвительность исчезла, уступив место тяжёлому, жгучему презрению.       — Видела таких в Дорне. Девчонки, что мечтали о славе, а оказались в клетке. Только клетка Сансы сделана даже не из золота, а из дешевой стали, и в ней — гордость Севера, оплаканная тенью её отца.       Она аккуратно сложила письмо обратно, но не отпустила — держала в пальцах, как нож.       — Второй Безумный Король… но теперь он с детским лицом, и его ярость — детская. И именно такие убивают без колебаний. Не потому что надо. А потому что хотят.       На секунду в её взгляде вспыхнул огонь. Она взглянула на Дорана.       — Что дальше? Восток? Или мы уже насытились трагедиями и фарсом?       Доран молча кивнул, и Оберин подал следующий свиток — на этот раз пергамент был плотнее, дорогой, с выцветшими на солнце краями. Печать незнакомая, затёртая: корабельная, с Восточных торговых гильдий. Рейнис развернула его неторопливо, как будто уже знала: этот свиток пахнет солью, смертью и старыми, невыполненными клятвами. Слова были каллиграфичны, местами трудноразборчивы, будто писец дрожал, не решаясь изложить правду на бумаге. Но она читала. Читала медленно. Без лишних звуков. Только губы шевелились, глаза бежали по строчкам, словно выискивали подтверждение кошмару.       Визерис Таргариен.       Дядя, которого она никогда не знала. Призрак крови, которую так яростно защищала.       Мёртв.       Голова Рейнис слегка склонилась. Он умер на чужбине, как нищий принц, с золотом на голове и пустотой в сердце. Умер без армии. Без трона. Без чести. Но в памяти она вдруг увидела — не мужчину, не наследника — мальчика, которому было всего восемь, когда умер отец.       Которому говорили: «ты теперь король». И никто не объяснил, как быть человеком. Пальцы Рейнис чуть сжались на пергаменте. Тонкие морщины образовались в уголках глаз, но не от слёз. От напряжения. От тяжести наследия, которое не выбирают. Она читала дальше, будто в тумане.       Дейенерис…       Вымученная беременность. Мёртвый сын. Муж — сожжённый кха́л, оставшийся прахом на ветру. И потом…       — …яйца, — прошептала она почти беззвучно. Словно это было не слово, а имя древнего страха.       Они проклюнулись.       Три дракона. Три новых тени в небе над пеплом прошлого. Но дальше она не читала. Отложила письмо, как осколок разбитого зеркала. И только прошептала — себе, в грудь:       — А безумие, выходит, всё ещё летает. Только теперь — с крыльями.       Тишина легла на покои, плотная, густая, как вуаль перед траурным алтарём. Даже дыхание затаилось, и скрип старого кресла, в котором сидел Доран, казался нарушением ритуала. Никто не решался первым сказать слово. Даже Оберин, вечно кипящий пламенем, молчал. Эллария перевела взгляд с лица девушки, что считала по меньшей мере некровной, но все же дочерью, на пергамент — и отвернулась.       Рейнис стояла, всё ещё с пергаментом в руках, но будто в застывшем движении. Глаза её не смотрели на текст. Они уходили куда-то за горизонт, в тот огонь, который она носила в себе с детства — и который сейчас, казалось, стал чужим.       Драконы живы.       А она… Она нет.       Нет имени, нет трона, нет претензий. Только кровь. Только воспоминания, от которых хочется умыться песком, как будто можно смыть с себя ту ношу, что кладут на плечи мёртвые.       Дейенерис — пепел и пламя.       Тетка, дочь короля.       Повелительница костей и пророчеств. С ней драконы. С ней магия. С ней старые слова, сказанные шепотом у праха Валирии.       А Рейнис? Она жила в пустыне. В доме, полном шепотов и молчаливых клятв. Выросла в забвении, будто отголосок трагедии, которую никто не решался хоронить до конца.       «Разве я Таргариен?» — пронеслось в голове.       Она не умела вызывать пламя. Не знала древних заклинаний. Её перо было острее меча, её голос звучал лишь из теней. Не принцесса. Не королева. Не пламя. Просто тень на фоне настоящего огня. Сейчас она чувствовала, как тонкая линия между правдой и притязанием рассыпается. Серебро в венах не делает тебя достойной. Ибо кровь — это лишь наследие. А достоинство надо заслужить. И в этот момент, в тишине, пропитанной солью, прахом и ядом свитков, Рейнис впервые почти позволила себе подумать:       «Может, я и правда — Неназываемая. И это имя мне ближе, чем любое пламя».       — Может, стоит украсть одного? — вдруг хмыкнул Оберин, облокотившись на спинку кресла. — Ну, одного-то они не заметят. Двух оставим девочке, один — для Дорна. Ты представляешь, Рейнис, меня верхом на драконе? В плаще, развевающемся по ветру, в латах… или лучше без лат. В одних перьях.       Он даже изобразил взмах крыльями руками, но в комнате это прозвучало не как лёгкая бравада, а как попытка разогнать ледяную пыль между ними.       — Может быть, мы назовём его Перчик, — добавил он, как бы невзначай. — По крайней мере, он точно будет плеваться огнём.       Эллария, до этого погружённая в мысли, повернула к нему лицо. В её взгляде не было злости — только усталость.       — Даже ты не шутишь, когда горит твой дом, — сказала она тихо.       И этого хватило, чтобы Оберин опустил глаза, признавая момент. Комната снова наполнилась молчанием. Только пламя в лампадах потрескивало, будто шептало древние, забытые слова. Рейнис не смеялась. Но лёгкий уголок губ дрогнул — как будто бы от старой, детской боли, которая вдруг стала немного легче.       Доран Мартелл, всё это время молча наблюдавший за обменом реплик, медленно перевёл взгляд с брата на племянницу. Его руки оставались сложенными на подлокотниках кресла, лицо — спокойным, но взгляд тёплый, почти отеческий. Он не любил прерывать — но когда говорил, вес слов ощущался сильнее стали.       — Визерис мёртв, — произнёс он ровно, как врач, ставящий диагноз. — Дейенерис унаследовала то, что считалось давно потерянным. И всё же… не всё в этом мире измеряется наличием драконов.       Он сделал паузу, чтобы Рейнис посмотрела на него, и заговорил тише:       — Сила не только в пламени. Бывают люди, которых боятся больше, чем зверей. Бывают имена, что звучат громче рёва. А бывает правда, — он кивнул на свитки, — Которая страшнее сказок.       Он замолчал, позволяя этим словам осесть в комнате. Потому что Рейнис — не просто наследница. Не просто кровь и имя. Она — тень забытого ужаса и луч света, что ещё может выжечь ложь до костей. Даже без дракона.       Доран, всё ещё глядя на Рейнис, позволил уголкам губ чуть приподняться — почти незаметно. Его голос остался спокойным, но в нём проскользнула мягкая, тонкая усмешка.       — А если уж совсем прижмёт, — произнёс он, будто между прочим, — Мы нарядим Оберина драконом. Он и без того пышет огнём в нужные моменты.       Оберин, не ожидавший такой выходки от брата, вскинул бровь и с ухмылкой повернулся к нему.       — Только если Эллария будет моей Матерью Драконов, — хмыкнул он. — Я не выхожу в бой без стилистического сопровождения.       Эллария тихо прыснула, но тут же погрозила пальцем.       — Только попробуй, Оберин. Только попробуй.       Комната ожила лёгким смехом, ненадолго прогнав давящую тень. И Рейнис, впервые с того момента, как вошла, позволила себе слабую, почти неуловимую улыбку. Рейнис молча наблюдала за тем, как улыбки гаснут на лицах, оставляя после себя лишь тонкий след краткой передышки. Шутка была доброй, но и она не скрыла истины: вес мира продолжал давить ей на плечи. Она больше не была ребёнком, которого можно спрятать за занавесками и именами. Не была той девочкой, что однажды спрыгнула с Железного Трона, испуганно вцепившись в руку отца. Прошли годы. Мир сотрясался, старые силы рушились, новые — поднимались. У нее не было времени на сомнения.       Война не ждет, когда ей удобно.       Союзники не появляются из-за угла только потому, что ты долго ждал.       А огонь не ждёт, когда ты решишь зажечь его — он горит сам по себе.       Рейнис понимала: если она желает вернуть себе имя, трон, место в истории — действовать нужно сейчас. Не завтра, не когда придут ещё вести, не когда Дейенерис решит, чего хочет. А сейчас. Пока Север вздымается. Пока Юг ещё колеблется. Пока дымы от драконьего дыхания не заслонили солнце.       Пора двигаться. Пора напомнить миру о том, что где-то вдалеке Неназываемая дождалась своего часа.       …Ночь над Дорном была тихой, даже чересчур, как по мнению единственной бодрствующей в замке души. Эта тишина была подобна дыханию ящерицы, что затаилась на разогретом солнцем камне. Легкий ветерок нес с собой прохладу, ласкал шелковые занавеси, играл с огнем горящей лампады, которая вступила в это сражение и яростно отбрасывала длинные тени на стены, позволяя воображению размышлять об их схожести с когтистыми лапами древних зверей. В такой тишине любая мысль звучала, словно предсмертный вопль, любое движение — как удар колокола.       Рейнис неподвижно сидела за низким столом, на котором в структурированном порядке лежали тонкие листы пергамента. Чернила были еще свежими, только пальцем проведи, как буквы превратятся в одно сплошное пятно, которое при всем желании разобрать на слова не получится, рядом, прямо под рукой чаша, до краев наполненная настоем из виноградных косточек — Рейнис желала, чтобы даже самая маленькая закорючка несла глубину и яркость. Пальцы её были испачканы в серебре, но при этом ни на одном из написанных писем не осталось даже самого незаметного пятнышка грязи, они подрагивали — но не от страха, скорее от затаенной ярости и решимости.       Она не называла себя. Она не могла — не должна. Пока, что нет. Но каждое слово было тысячекратно обдумано и выверено, словно клинок в руке мастера-оружейника. Дораан просил племянницу обождать до утра, чтобы они совместно обсудили, какими именно словами будет наполнено послание молодому волку. Но Рейнис не хотела ждать, она и без того достаточно долго наблюдала за тем, как оленьи ублюдки рушат дом её семьи, тем более было то, что она решила утаить от братьев Мартелл. До поры, до времени.

Северу — холод. Югу — пламя. Но, когда лёд и пламя встречаются, рождается буря и перемены.

Вы зовёте себя королём.

И я не стану это оспаривать. Вам не предложено преклонить колено, вам предложено вспомнить, кто вы есть — и против кого направлен ваш меч теперь. Существует рука, не связанная венами ваших врагов; существует сила, что не ищет славы, но ищет справедливости. Если вы протянете свой меч, быть может, именно эта рука сожмёт его.

Ваш путь, Робб Старк, король Севера и лорд Винтерфела, молодой и храбрый волк, может пролегать через пепел и ветер. Если вы выберете идти — с вами мы встретимся в огне.

— Неназываемая.

      В очередной раз, пробежавшись глазами по строчкам, выведенным ровным витиеватым почерком, Рейнис тянется к маленькой шкатулке из чёрного дерева. Внутри, на подушечке из серого бархата, лежала роза. Когда-то сорванная в садах, а потом обожженная в пламени ритуального костра. Края хрупких лепестков обуглились, стали хрустящими, но все еще держали форму и сохраняли алый кровавый цвет. Она источала сладостный аромат цветов и воспоминаний. Принцесса подняла розу двумя пальцами и вложила в конверт. Девичье личико оставалось бесстрастным, задумчивым, одна в глазах горел сверкающий фиалковый огонь, не менее яркий, чем тот, в котором однажды падут её враги.       Рейнис не знала, как отреагирует Север, но первый шаг уже был сделан.       Тепло свечей едва касалось разрумяненных пухлых щек, перед глазами предстало второе письмо, и девушка вновь чуть склонилась над пергаментом, вчитываясь в выведенные рекой буквы. Вторая коробочка хранила в себе новую розу — в этот раз нетронутую уничтожающими языками пламени.       Она была необычного сорта, выращенная в дальнем дворике дома, куда не ступали посторонние, по личному приказу Рейнис Таргариен. Её лепестки были цвета полированной стали, тонкие прожилки сверкали, как тончайшая нить серебра на шёлке. При свете свечей казалось, что цветок искрится. Серебро не было холодным — наоборот, оно дышало жизнью, словно в этой розе сердце билось медленно, но уверенно.       Она была идеальна: без единого пятна, без излома, с лёгким, едва уловимым ароматом меда и дыма. Стебель обвивали тонкие серебристо-серые ленты, словно знак тайного благородства. А у самого основания — почти незаметная капля воска, как печать, отличающая её от сотен других цветов.       Живая. Надменная. Опасная.       Такая, какую оценит лишь та, кто сама привыкла прятать шипы за благоуханием.

      Вам, и вашему роду я не предлагаю верность. Я предлагаю выбор.

В мире, где за каждую корону платят кровью, Вы — одна из немногих, кто по прежнему носит голову на плечах, и я не стану просить ее склониться.

Сила, что собирается в Дорне, не кричит о себе. Она дышит, выжидает, и вспыхнет, когда на трон сядет не тот, кто громче, а та, кто точнее.

Я не требую. Пока.

Мы ведь обе знаем, что отрезанные цветы всё еще могут ранить.

— Неназываемая.

      Пальцы коснулись розы, чуть более живой, нежели та, что ушла к северянам: цветы, побывавшие в огне, не бывают прежними.       Когда второе письмо было запечатано, Рейнис на мгновение замерла, представляя красочную реакцию Оленны Тирелл. Вероятнее всего, она усмехнётся, возможно, велит сжечь письмо, но совершенно точно, она прочтет его дважды. Потому что даже у льва с волком есть причина оглянуться, когда в саду расцветает роза, пахнущая пеплом.       Тонкий исписанный пергамент снова предстал перед глазами — письмо, за которое дядюшки определенно не погладят её по темноволосой голове. Однако, истории о кровавой расправе над её семьей и самой Рейнис всё еще свежи в памяти королевских советников, люди с излишком полагаются на собственные глаза и уши, предпочитая не позволять извилинам мозга пульсировать от дум. Перечитывая содержание письма, улыбка, тонкая, словно лезвие, не сходила с лица: слова, затейливо сплетенные в ироничный узор, пропитаны болью. В этой строчке скрыты пролитые слёзы за мать, брата, украденную жизнь и имя; в другой тень презрения к мальчишке-королю, избалованному и наглому.

Его величеству королю Джоффри из дома Баратеон, Первому своего имени, королю андалов, первых людей…

И бла-бла-бла.

Ваше Величество,

Какой чудесный урожай — столько королей за одно только поколение. Один, с лицом вечно насупленного оленя, пил вино быстрее, чем текут реки, и думал, что молния на его груди заменяет молчание в сердце. Другой, юн и свеж, как весенний мед, и столь же лёгок, как юбки его благочестивой королевы-матери.

Знаете, Ваше Величество, мне часто снятся сны. В одном из них я вижу трон — железный, уродливый, вонзившийся в кости сотни лордов. На нём сидит мальчишка в позолоченной короне, слишком тяжелой для шеи, которую никто еще не пытался сломать. В другом — трон пуст, и голос столицы зовет настоящего хозяина. Говорят, трон нельзя взять, его нужно заслужить. Ну, или сжечь тех, кто на нём сидит.

Я претендую, Ваше королевское Величество.

А еще напоминаю: мне он принадлежал до того, как вы покинули чрево матери и научились говорить слово «король».

— Неназываемая.

      С запечатанным письмом в Королевскую гавань отправится великолепная шкатулка, отполированная до блеска. Из тонкого черного дерева, инкрустированная тонкими серебряными прожилками, что образовывали на крышке узор разветвленных оленьих рогов.       Замок был в форме головы льва, чья пасть распахнута в громогласном рыке, однако его грива больше походила на языки пламени, развевающиеся от сильнейшего штормового ветра. Внутренность шкатулки была отделана тонкой ткань черного шелка, по краю которого шел вышитый красными нитками узор, в точности повторяющий узор на гранях старой исцарапанной и мятой чаши. Остатки когда-то прекрасного кубка, из которого пили вино представители дома Таргариен, был наполнен пеплом, до сих пор хранившим аромат — терпкий, почти сладкий, с металлической ноткой, от которой в горле вставала тошнота.       Среди серой крошки — одинокое алое пятно: обугленный лепесток, тлеющий, будто огонь до сих пор пожирал его края.       И еще одна маленькая записка, предназначавшаяся другому негласному адресату королевского письма, написанная изящным, но твёрдым почерком.

«Из того же пламени, в котором сгорают короли». Н.