Он любил мои кудрявые волосы

***

Он любил мои кудрявые волосы. Я знаю это, ведь помню, как он всегда — такой, казалось бы, жестокий и неправильный — перебирал их с немыслимой лаской, распутывал нежно и наматывал на свои тонкие, но огрубевшие от различных препаратов, пальцы. Мне нравились эти моменты сильнее, чем те, когда мы целовались или даже предавались страсти, — ибо они были гораздо интимнее. Он терпеть не мог, когда я оказывалась перед ним в нижней позиции (говорил, что та женщина, которая смогла тронуть его сердце, не должна перед ним пресмыкаться), но эти моменты были другими — он позволял мне садиться у его ног. Ведь это было отнюдь не унижение. Я аккуратно клала свою голову ему на бёдра, а он в ответ вплетал свои пальцы мне в пряди, и это было для меня высшей степенью спокойствия. В руках самого сумасшедшего человека в моей жизни я обретала свой покой, и хотя это было также неправильно, как и весь наш роман, мне было всё равно. Я помню его запах. Совсем не такой сексуальный, как его внешность, — это была ядерная смесь из аромата лекарств, его алхимических творений, кофе, сигарет и терпкого французского одеколона. Но мне нравилось вдыхать его запах. Мне казалось, что я — рядом с бомбой, которая может взорваться в любую секунду, но не взорвётся — из-за меня. И это мне льстило. Он был человеком, который опробовал всё и, пожалуй, всех. Он получал, что хотел, привык жить на широкую ногу... И женщин, женщин в его жизни было очень много, я это, разумеется, знала. Знала, что в его постели побывало столько девушек, с каким количеством мне даже за всю жизнь не познакомиться, но это меня не огорчало. Напротив. Передо мной он становился другим — страсть в нём при виде меня превращалась в трепет. Он — всегда готовый флиртовать направо и налево, дерзко прижимающий девушек к себе и не привыкший к отказам — дрожащей рукой заправлял мои волосы за ухо и глядел в мои глаза так, словно я не одна из многих, а богиня, которой он готов поклоняться. Он едва ли не целовал мне ноги. Мне твердили, что всё это чушь, что он меня обманет, что я останусь в конце концов с разбитым сердцем. А он, едва касаясь моей кожи губами, целовал меня в лоб, и мне казалось, что врут — они, а не он. Мне казалось, что я приручила дикого зверя. Но правильнее всё-таки было увидеть в нём человека. Он был... Моим. Я забрала его у целого мира, а он — забрал меня. И мне нравилось это. Нравился его опьянённый мной взор, нравились наши долгие поцелуи, нравилось то, как он — замёрзший в холоде своего одиночества — грелся в моих объятиях. Наши отношения были полностью пропитаны созависимостью и нас обоих всё устраивало, но я не считала это любовью — я считала происходящее между нами чем угодно, но не этим светлым, как я думала когда-то, чувством, и за всё время, проведённое вместе, я так и не ответила ни на одно его молящее, болезненное «Я тебя люблю». Сейчас я понимаю, что сказывалось влияние наших с ним знакомых. Мне твердили, что он не создан для любви — и я в это поверила. Я верила им больше, чем своему сердцу и его печальным глазам. Оглядываясь назад, когда его давно нет в живых, я вспоминаю: он и вправду очень любил мои кудрявые волосы, но я так и не увидела самого важного — куда сильнее он всё-таки, назло предрассудкам и всему миру, любил меня.