Острый кинжал

--- Рана окончательно затянулась, оставив после себя лишь новый, бледный шрам среди прочих на груди Сынмина. И с исчезновением физической уязвимости вернулась их привычная война. Но что-то изменилось. Сдвиг был тонким, почти неуловимым, но он витал в воздухе каждый раз, когда они сходились. Споры вспыхивали с прежней силой, но тактика Минхо претерпела метаморфозу. Раньше он просто орал, раздражался и бросался в лобовые атаки. Теперь же его подход стал... хитрющим. Они спорили о том, как лучше чистить сбрую. — Ты делаешь это слишком грубо, — заявлял Сынмин, энергично тру щеткой. — Конь потом весь день нервничает. — А я делаю это быстро и эффективно, — парировал Минхо, не глядя на него, а методично натирая маслом свой клинок. — В отличие от некоторых, кто возится полдня, чтобы потом любоваться на блеск, пока лошадь пасется грязная. — Это называется «тщательность»! — Это называется «медлительность». У тебя всегда так. Помнишь, как на задании у реки ты полчаса выбирал место для переправы, а я уже на том берегу костер развел? — Потому что я искал безопасное место, а не лез, как слепой барсук! — Сынмин покраснел. — И что? Я же не утонул, — Минхо наконец поднял на него глаза, и в его взгляде появилась странная, ленивая искорка. — Вытащил бы меня, если бы что. Ведь вытащил же тогда, после того как ты провалился в ту трясину? Хотя нет, подожди... это я тебя вытащил. Потому что «тщательный» Ким не заметил очевидной кочки. Сынмин открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли. Он вспомнил тот день. Вспомнил, как Минхо, не раздумывая, бросился в вязкую жижу, схватил его за руку и с силой, выворачивающей суставы, выдернул на твердую землю. Как потом они оба, грязные с головы до ног, ругались до хрипоты, но рука Минхо не отпускала его запястье, пока они не дошли до лагеря. Щеки Сынмина залила яркая краска. Не от ярости. От внезапного, острого воспоминания о той хватке, о близости в тот момент. — Заткнись, — пробормотал он, снова яростно заскреб щеткой, но его уши были ярко-алыми. Минхо только хмыкнул, и в уголке его губ дрогнуло подобие улыбки. Апофеоз наступил вечером в их спальне. Сынмин, уже готовясь ко сну, в очередной раз принялся критиковать способ, которым Минхо складывал свою одежду. — Это же невозможно потом надеть! Все в заломах! Тебе что, в детстве служанки все разглаживали? — Мне в детстве было не до разглаживания, — спокойно ответил Минхо, стоя посреди комнаты спиной к нему. Он был без рубахи, только в свободных тренировочных штанах, завязанных низко на бедрах. — Мыли полы, чистили стойла. А складывать научился в походах. Главное — быстро. И он начал переодеваться в ночную рубаху. Его движения были обычными, непритязательными. Он протянул руку, чтобы снять рубаху со спинки стула, и мышцы на его спине и плечах плавно перекатились под кожей, испещренной той самой картой шрамов — белых, розовых, серебристых. В свете масляной лампы они отбрасывали легкие тени, подчеркивая рельеф. Он наклонился, и лопатка выступила четким углом. Сынмин, сидевший на краю кровати и собиравшийся продолжить свою тираду, вдруг замолчал. Слова испарились. Его взгляд прилип к этой спине. Он смотрел, как движутся мышцы, как ложится ткань старой рубахи, как свет играет на шраме от того самого кинжала, что чуть не сразил его самого... и который Минхо закрыл своей ладонью. Он засмотрелся. По-настоящему. Словно видел это впервые. Сердце нелепо стукнуло где-то в горле. Он сглотнул. Сухо, громко в тишине комнаты. И тут Минхо, натянув рубаху, повернулся. Его взгляд встретился с Сынмином. Он увидел замершего рыжего рыцаря, его широко открытые глаза и то, как алая волна, начавшись на щеках, поползла дальше — к вискам, на шею, и, кажется, добралась даже до кончиков его ушей и рыжих волос, которые теперь казались огненными на фоне краснеющей кожи. Сынмин резко, почти дергано, отвернулся, уставившись в стену, как будто на ней была написана величайшая тайна мироздания. Его дыхание слегка сбилось. Минхо не сказал ничего. Он молча завязал шнурок на рубахе. Потом медленно подошел к кровати, прошел мимо Сынмина и лег на свою половину, устроившись поудобнее. Тишина висела в комнате густая и полная невысказанного смысла. — Так о чем ты там говорил? Про заломы? — наконец, спокойно, даже невинно, спросил Минхо, глядя в потолок. Сынмин только издал какой-то нечленоразделенный, сдавленный звук. Покрасневший затылок был красноречивее любых слов. Минхо закрыл глаза. И на его лице, в безопасности темноты, расплылась настоящая, широкая, довольная улыбка. Это был новый уровень их вечной войны, и он, похоже, только что выиграл раунд самым сокрушительным образом — даже не подозревая, по каким правилам он играл. --- Элитный "флирт" Что-то окончательно сломалось. Или, наоборот, встало на свои места. Война тлела, но теперь ее оружием стали не крики, а взгляды. Не оскорбления, а паузы, растянутые до предела. Минхо, кажется, открыл для себя новую, захватывающую игру. Игру, в которой он чувствовал себя непобедимым. Игра называлась «довести Ким Сынмина до молчаливого, алого кипения». Флирт — это было слишком громкое слово. Это было тоньше. Это было подколкой, но сказанной на полтона ниже, с прищуром глаз. Это был случайный, затянувшийся контакт пальцев, когда они передавали друг другу кувшин с водой. Это было то, как Минхо, проходя мимо, наклонялся к его уху, будто чтобы что-то прошептать, а потом просто выдыхал: «У тебя на плече соринка», — и отходил, оставляя Сынмина замирать с бешено колотящимся сердцем. Сынмин же превратился в ходячий маяк смущения. Его обычная вспыльчивость сменилась растерянным, яростным румянцем, который заливался по его лицу при самых невинных, на первый взгляд, действиях Минхо. Он больше не спорил с прежним жаром — он огрызался, запинался и отводил взгляд. И постоянно сглатывал, как будто в горле у него пересохло. Бан Чан, наблюдая за тем, как Минхо «случайно» поправляет воротник на Сынмине, а тот при этом замирает, будто его коснулись раскаленным железом, лишь вздыхал и шептал себе под нос: «Господи, это даже хуже, чем драки». Но кульминация наступила там, где все между ними всегда и происходило — в тесной, пропахшей паром и мылом душевой кабинке. Вода, как обычно, лилась горячими струями. Сынмин стоял, упершись ладонями в стену, ожидая привычного грубоватого трения мочалки по спине. Но сегодня Минхо нарушил ритуал. Вместо того чтобы встать сзади, он шагнул вплотную. Его мокрое тело почти касалось спины Сынмина. Рука Минхо обошла его не с мочалкой, а легла ему на бок, чуть выше талии. А потом вторая рука, сильная и влажная, легла на внешнюю сторону бедра Сынмина. Сынмин вздрогнул, как от удара током. — Что ты... — он начал оборачиваться, но Минхо был быстрее. Легким, но уверенным движением он развернул Сынмина лицом к себе. Капли воды летели во все стороны. Они оказались нос к носу в клубах пара. Рука Минхо не убралась с его бедра. Наоборот, она слегка сжала мускулистую плоть, пальцы врезаясь в кожу, и приподняла бедро на сантиметр, как бы проверяя его вес, баланс. Это был одновременно оценивающий и бесконечно интимный жест, не оставляющий пространства для недопонимания. Сынмин широко раскрыл глаза. Вода стекала с его рыжих ресниц. Он нахмурился, но это была не злая, а паническая гримаса. Волна жара, никак не связанная с паром, хлынула на него с такой силой, что он почувствовал головокружение. Он покраснел мгновенно и полностью — от груди до самых корней волос, и даже плечи покрылись розовым румянцем. Его губы приоткрылись, но ни звука не вышло. Он видел только карие глаза Минхо в сантиметрах от своих. Видел капли воды на его ресницах, на скулах, на губах. Видел ту едва уловимую, хищную усмешку, которая таилась в их уголках. Это длилось вечность и мгновение одновременно. Потом инстинкт самосохранения, смешанный с чистейшей паникой, сработал. Сынмин резко, с силой оттолкнул Минхо в грудь. Тот даже не пошатнулся, лишь слегка отступил, убрав руки. — Д-дурак! — выдохнул Сынмин, его голос дрожал. — Что ты себе позволяешь?! Он даже не попытался продолжить мыться. Он вывернулся из кабинки, споткнулся о порог, схватил первое попавшееся полотенце и, почти не вытираясь, накинул его на плечи. Босыми мокрыми ногами он засеменил прочь из бань, оставив за собой мокрые следы, словно убегая от пожара. Минхо остался стоять под струями воды. Он смотрел на захлопнувшуюся дверь. Потом медленно поднял руку, ту самую, что только что сжимала бедро Сынмина, и разглядывал ее, будто видя впервые. И тогда в шуме воды послышалось тихое, сдавленное, но безудержное хихиканье. Оно росло, переходя в беззвучный смех, от которого тряслись его плечи. Он прислонился лбой к мокрой стене, и его тело содрогалось от безмолвного хохота. Он выиграл. Не просто раунд. Он, кажется, нашел кнопку, нажатие на которую приводило к самому восхитительному результату. И теперь, оставшись один в облаке пара, Ли Минхо понял, что эта новая игра бесконечно увлекательнее всех их прежних ссор. --- Напряжение достигло точки кипения. Воздух между ними трещал от невысказанного, как гроза перед ударом молнии. Сынмин ходил, пунцовый и взъерошенный, избегая Минхо взглядом, но всегда чувствуя его на себе — этот тяжелый, усмешливый, неотступный взгляд. Минхо же стал похож на кота, играющего с мышкой, которую он давно уже решил съесть, но растягивал удовольствие. И все это выплеснулось там, где и должно было — на тренировочной площадке, на глазах у всего гарнизона. Они отрабатывали парные приемы. Бан Чан решил, что лучший способ выпустить пар — направить его в конструктивное русло. Он ошибался. Сначала все шло как обычно: звон клинков, резкие выпады, отражения. Но с каждым движением они сближались. Не по схеме. Их тела будто магнитились, нарушая все дистанции. Их дыхание смешалось, стало тяжелым и частым. — Пятый прием, готовься! — скомандовал Чан, чувствуя, как назревает нечто. Сынмин, раздраженный до предела и самой близостью, и собственным смущением, сделал резкий, почти яростный выпад. Минхо парировал, но не отступил, как положено. Наоборот, он пошел вперед, своим тренировочным мечем заблокировав клинок Сынмина и прижав его к его же собственному корпусу. Они замерли грудью к груди, переплетенные руками и оружием, лицом к лицу. Сопротивление Сынмина было горячим, дрожащим. — Отстань, — прошипел Сынмин, пытаясь вырваться, но Минхо держал его с железной силой. — Или что? — тихо, только для него, спросил Минхо. Его голос был низким, обволакивающим. — Опять убежишь? И тогда терпение Минхо, или его намеренная провокация, достигли предела. Взгляд его скользнул с разгневанных глаз Сынмина на его губы, покусанные и подрагивающие. Минхо отпустил свой меч. Тот с глухим стуком упал на песок. Его рука, освободившись, вцепилась в затылок Сынмина, не оставляя шансов для отступления. А потом он наклонился и поцеловал его. Это был не нежный, вопросительный поцелуй. Это была атака. Завоевание. Прямой, властный и безоговорочный поцелуй, который начисто стер все их споры, всю фальшивую ненависть, всю игру в кошки-мышки. В нем была вся накопившаяся ярость, раздражение, забота и эта новая, пожирающая одержимость. И самое безумное — даже в этом, Минхо улыбался. Его губы, прижатые к губам Сынмина, были растянуты в той самой, знакомой, торжествующей усмешке. Он целовал его и улыбался, чувствуя, как под его ладонью замирает все тело Сынмина. Для Сынмина же мир рухнул и собрался заново. Сначала был только шок. Белый, оглушительный шок, выжегший все мысли. Потом — обжигающая волна жара, затопившая каждую клетку. А потом... сработала паника. Минхо отстранился всего на дюйм, все еще держа его за затылок. Его глаза сияли чистейшим, наглым триумфом. И прежде чем Сынмин смог что-то выговорить, Минхо притянул его снова — уже не для поцелуя, а чтобы жестко, почти грубо, прижать к своей груди, обхватив второй рукой за талию, заключив в объятие, из которого не было выхода. И тогда Сынмин взвыл. — А-а-а-ай! Ли Минхо, ты сумасшедший урод! Выпусти! — Его пронзительный, полный чистейшего ужаса и смущения визг разнесся по всей площадке. И он начал пищать. Громко, отрывисто, как загнанный зверек, барахтаясь в этих стальных объятиях. Одновременно его кулаки, забыв про всякую технику, принялись молотить по плечам и спине Минхо, не причиняя тому, судя по всему, никакого вреда, но выражая всю бурю эмоций. — Пусти! Пусти немедленно! Я убью тебя! Правда, убью! А-ай! А Минхо просто стоял и держал. Его торжествующая улыбка теперь была видна всем. Он даже слегка покачивался, будто убаюкивая бьющегося в истерике Сынмина. Он выглядел так, будто поймал самую редкую и прекрасную в мире дичь. На площадке воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только воплями Сынмина и глухими ударами его кулаков по доспеху Минхо. Все рыцари и оруженосцы застыли с открытыми ртами. Кто-то выронил меч. Кто-то поперхнулся водой. А Бан Чан… Бан Чан стоял, опустив голову. Он медленно поднес обе ладони к лицу, закрыл глаза и просто… замер. Его плечи слегка вздрагивали. Он не плакал. Он был по ту сторону слез. Он был в состоянии тихой, абсолютной, экзистенциальальной усталости. В его позе читалось одно: «Я все принял. Драки. Совместные бани. Общую кровать. Флирт через заботу. А теперь это. На моих глазах. При всем гарнизоне». Он глубоко, с видимым усилием вдохнул, опустил руки и посмотрел на эту сцену: Минхо, счастливо улыбающийся, и Сынмин, висящий у него на груди и орущий ему в плечо, отбиваясь. — Всё, — тихо, но очень четко сказал Бан Чан. Голос его был плоским, лишенным всяких эмоций. — Тренировка окончена. Всем свободно. Вы… — он махнул рукой в сторону Минхо и Сынмина, — …разбирайтесь сами. Но если кто-то из вас умрет до утра, я буду чертовски зол. Понятно? Никто не ответил. Сынмин все еще пищал и бил Минхо. Минхо, наконец, слегка ослабил хватку, позволив Сынмину вырваться. Тот отпрыгнул на три шага, пунцовый, с бешено бьющимся сердцем, смотря на Минхо глазами полными ярости, ужаса и чего-то еще невероятно запутанного. Минхо же просто наклонился, поднял свой тренировочный меч, бросил на Сынмина последний, обещающий взгляд и, насвистывая, пошел прочь с площадки, оставив за собой полный хаос, шокированных воинов и своего командира, который снова поднес руки к лицу, на этот раз с тихим, безнадежным стоном. --- Тишина, наступившая после ухода Минхо с тренировочной площадки, была громче любого крика. Сынмин стоял, пунцовый и дрожащий, чувствуя на себе десятки шокированных взглядов. Потом, сдавленно выругавшись, он бросился прочь, пытаясь скрыться от всеобщего осмеяния и от собственного оглушительного смущения. Он просидел в пустой оружейке до самого вечера, пока не стемнело. Вернуться в их общую спальню было равносильно капитуляции, но и ночевать в конюшне он не собирался. Собрав остатки гордости, он побрел по темным коридорам. Дверь в их комнату была приоткрыта. Внутри горел слабый светвильник. Минхо уже был там. Он сидел на краю их общей кровати, сняв верхнюю часть доспехов, и... спокойно точил кинжал. Методичные, шипящие звуки точильного камня по стали были единственным звуком. Сынмин замер на пороге. — Заходи, — сказал Минхо, не глядя на него. Его голос был спокойным, обыденным. — Или собираешься ночевать стоя? — Я... я могу уйти, — пробормотал Сынмин, но ноги не слушались. Он вошел и захлопнул дверь. Минхо наконец поднял глаза. В полумраке они блестели, как у крупного хищника. — Куда? К Чану? Он, кажется, сегодня достаточно насмотрелся. Сынмин не ответил. Он стал снимать доспех, чувствуя на себе этот неотрывный взгляд. Каждое движение давалось с трудом. Воздух в комнате стал густым и тягучим, как мед. Когда он остался в одной легкой рубахе и штанах, Минхо отложил кинжал и точильный камень. Он медленно встал. — Довольно, — сказал он тихо, но так, что слова прозвучали как приказ. — Довольно бегать. Он сделал один шаг. Потом другой. Сынмин отступил, пока его пятки не уперлись в край кровати. Сердце колотилось где-то в горле, сдавливая дыхание. Минхо не стал ничего спрашивать. Не стал шутить. Он просто накрыл его собой, как тучей перед ливнем. Его руки взяли то, что принадлежало им, казалось, всегда. А Сынмин... Сынмин на этот раз не стал пищать и отбиваться. Протест вылился в тихое, сдавленное рычание, в попытку укусить за губу в ответ на поцелуй, в царапанье ногтями по спине, когда та самая хищная улыбка снова появилась на лице Минхо, уже в темноте, над ним. Это была не нежность. Это была битва на другом, немыслимом прежде поле. Это были укусы — не от злости, а от невозможности выразить иначе всю ярость, смущение и подавляемое годами влечение. Минхо отвечал тем же, помечая его кожу, как свою территорию. Особенно досталось внутренней стороне бедер Сынмина — чувствительной, уязвимой, где каждый прихват зубами заставлял его вздрагивать и глухо стонать, кусая в ответ плечо Минхо. Они не говорили. Только звуки: прерывистое дыхание, скрип кровати, сдавленные вздохи и тихое, победное хихиканье Минхо, когда он чувствовал, как Сынмин окончательно теряет контроль. --- Утро застало их в том же переплетении конечностей, которое нельзя было назвать нежным — скорее, собственническим. Сынмин проснулся первым. Каждая мышца ныла, а на внутренней стороне бедер пылали свежие, аккуратные следы от зубов, напоминая о каждом моменте прошлой ночи. Он покраснел, лежа неподвижно, чувствуя тяжелую руку Минхо на своей талии. Потом та рука двинулась, потянулась. — Вставай, — буркнул Минхо ему в макушку, его голос был хриплым от сна. — Завтрак. Сынмин хотел возразить. Хотел выругаться. Но вместо этого он просто с недовольной, насупленной рожей выполз из-под одеяла. Одеваясь, он старался двигаться так, чтобы не растягивать укушенную кожу на бедрах, что делало его походку слегка странной, скованной. Минхо встал, потянулся, и на его лице расцвела та самая, широкая, хищная и до краев довольная улыбка. Он подошел, намеренно грубо потрепал Сынмина по спутанным рыжим волосам, а потом взял его за запястье. — Пошли. И он потащил его. Не сильно, но и не оставляя выбора. Сынмин шел рядом, бормоча проклятия под нос, отворачивая покрасневшее лицо, но... не вырывался. Его свободная рука время от времени непроизвольно тянулась, чтобы поправить воротник рубахи, скрывающий еще один свежий след. Так они и вошли в столовую: Минхо — с победной, ослепительной ухмылкой, таща за собой Сынмина, который шел, сутулясь, с видом человека, пережившего натуральное стихийное бедствие, с недовольной гримасой и странноватой, осторожной походкой. Разговоры в столовой резко смолкли. Все взгляды прилипли к ним. К улыбке одного и яркому румянцу другого. К тому, как Минхо, не отпуская запястья, усадил Сынмина за стол и шлепнул по тому самому, укушенному бедру — не сильно, но достаточно, чтобы Сынмин взвизгнул и пнул его под столом. Бан Чан, сидевший во главе стола с чашкой чая, просто закрыл глаза. Он глубоко, медленно вдохнул, словно набираясь сил на весь оставшийся день, год, жизнь. Он не проронил ни слова. Просто поднял чашку дрогнувшей рукой и сделал большой глоток, глядя в стену пустым, отрешенным взглядом человека, который видел все, что только можно, и теперь просто хочет дожить до обеда в тишине. Но тишины, как он уже понял, не будет. Никогда. Минхо же, развалившись на скамье рядом с вечно краснеющим, ворчащим Сынмином, накладывал ему в миску двойную порцию каши, его глаза сияли абсолютным, безраздельным торжеством. Война, кажется, наконец-то закончилась. И он знал — он выиграл. --- Прошло несколько недель с того утра, когда Минхо притащил искусанного и ворчащего Сынмина на завтрак. Недели, в течение которых гарнизон, к своему изумлению, не рухнул в хаос, а, наоборот, погрузился в странное, подозрительное спокойствие. Ссоры на тренировочной площадке почти сошли на нет. Вернее, они трансформировались. Теперь это были не крики, а приглушенное ворчание, перешептывания, которые заканчивались тем, что Минхо хватал Сынмина за подбородок, а тот, покраснев, отбивался, но без прежнего остервенения. Совместные бани перестали быть полем битвы и превратились в нечто... ритуальное. Минхо мыл Сынмину спину, а потом Сынмин, скрипя зубами и пунцовея, возвращал ему «одолжение», стараясь делать все быстрее и не глядя ему в лицо. Но главное изменение произошло с их общей кроватью. Теперь никто не делал вид, что это вынужденная мера. По утрам их все чаще заставали в одном переплетении — Минхо, обвившийся вокруг Сынмина как огромный босый кот, а тот, притворяясь, что пытается вырваться, но на деле лишь ворчал и зарывался лицом в подушку. И вот однажды вечером, после ужина, Бан Чан не выдержал. Они сидели в небольшой общей комнате у камина. Минхо развалился в большом кресле, а Сынмин... Сынмин, после короткого, молчаливого сопротивления (выразившегося в одном слабом тычке в бок), устроился у него на коленях, спиной к его груди, явно пытаясь сохранить вид недовольства, но при этом уютно устроившись. Минхо одной рукой обхватил его за талию, а другой медленно перебирал пряди его рыжих волос. Чан наблюдал за этой картиной, пока у него не закипел чайник в душе. Он поставил кубок на стол с таким звонким стуком, что оба вздрогнули. — Объясните мне, — начал он голосом, в котором зрела многолетняя усталость. — То есть вы, меньше чем два месяца назад, при всем гарнизоне, орали, что «фу, боже, мы не собираемся встречаться со своим же полом». — Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — А сейчас... вы что делаете, по-вашему? Сидите. Вот так. Он жестом указал на них: на Минхо, вальяжно расположившегося в кресле, и на Сынмина, который при этих словах немедленно попытался стать невидимым, пригнув голову и залившись таким румянцем, что стало жарко даже отблескам огня в камине. Минхо же лишь приподнял бровь. Он выглядел так, будто Чан спросил его о чем-то очевидном, вроде погоды. Его пальцы перестали перебирать волосы Сынмина. Вместо этого он наклонился, приблизив свои губы к затылку рыжего рыцаря, и громко, сочным, недвусмысленным звуком чмокнул его в самое темя. Чмок! Звук прозвучал в тишине комнаты громче хлопка двери. Сынмин взвизгнул и дернулся, пытаясь вырваться, но рука Минхо на его талии лишь сжалась крепче. — Ли Минхо! — зашипел он, но это был уже чистой воды ритуал, лишенный настоящего гнева. Бан Чан замер. Он посмотрел на Минхо, который снова устроился в кресле с видом короля на троне, обнимающего своего фаворита. Посмотрел на Сынмина, который теперь прятал пунцовое лицо в ладонях, но при этом даже не пытался слезть с колен. Что-то внутри Чана тихо щелкнуло. Не гнев. Не раздражение. Полная, безоговорочная капитуляция перед абсурдом вселенной, которая подарила ему этих двух идиотов. Он медленно, очень медленно поднес обе ладони к лицу, закрыл глаза и просидел так несколько секунд. Потом опустил руки. Его лицо было бесстрастным. — Ладно, — произнес он ровным, почти механическим голосом. — Делайте что хотите. Целуйтесь. Сидите на коленках. Деретесь. Продолжайте мыться вместе и спать в одной кровати. Просто... — он сделал глубокий вдох, — ...делайте это, ради всего святого, немного тише. И чтобы это никак не влияло на ваши обязанности. Понятно? Минхо, не меняя довольного выражения лица, кивнул, как вассал, получивший благословение сюзерена. — Естественно, командир. Сынмин что-то невнятно пробормотал в свои ладони, что можно было расценить как согласие. Чан встал, отряхнул несуществующую пыль с колен и направился к выходу. На пороге он обернулся. Минхо уже что-то шептал на ухо Сынмину, от чего тот снова вздрогнул и ударил его локтем в бок, но не сильно, а так, для проформы. Бан Чан покачал головой, вышел и тихо прикрыл за собой дверь. В коридоре он на мгновение прислонился к прохладной каменной стене. Тишина. Благословенная, короткая тишина. Он знал, что она продлится недолго. Но, возможно, теперь ему будет чуть проще с этим жить. Он принял свою судьбу. Судьбу командира, в чьем подразделении служат двое лучших бойцов королевства, которые не могут прожить и дня, не посидев друг у друга на коленях и не пообмениваясь нежностями в виде укусов и громких чмоков. Что ж. Это тоже своего рода гарнизонная легенда. А в комнате у камина Минхо, наконец, заставил Сынмина отнять руки от лица. — Ну? — спросил он, его голос был низким и довольным. — Доволен? Теперь все официально. — Ничего не официально! — фыркнул Сынмин, но его протест был слабым, а глаза блестели в свете пламени. — Я все еще терплю тебя только потому, что без меня ты сгинешь. — Конечно, — усмехнулся Минхо, снова притягивая его к себе. — Поэтому и сидишь тут. Ради моего же блага. И Сынмин, к собственному изумлению, не стал спорить. Он просто тяжело вздохнул, позволил голове откинуться на плечо Минхо и закрыл глаза. Было тепло. Было... правильно. Даже если это правильность была безумной, шумной и вечно доводила до края их командира. Она была их. И этого, в конце концов, было достаточно. --- Вечер выдался тяжелым — долгая вылазка, нервное ожидание в засаде, рысью обратно в крепость. И как всегда, эта общая усталость не разрядила напряжение между ними, а лишь сгустила его, превратив в тягучую, плотную субстанцию, которую хотелось разорвать зубами. Едва захлопнув за собой дверь спальни, Минхо сбросил доспех на пол с таким грохотом, что Сынмин вздрогнул. — Тише, деревенщина! — буркнул он, снимая свой нагрудник, но голос его звучал без настоящей злости, только привычное раздражение. — Ты еще громче орешь в нужный момент, — парировал Минхо, и в его тоне было что-то предвещающее. Не игра, а именно намерение. Он подошел слишком близко, нарушая все личные пространства, которые еще оставались. — Так что прибереги голос. И началось. Это не было нежностью, не было даже той странной, одержимой игрой, что была в первый раз. Это было грубо. Умышленно, почти методично грубо. Минхо, казалось, хотел не столько насладиться, сколько доказать что-то — себе, ему, миру. Доказать право собственности, власть, неразрывность этой безумной связи. Он прижимал, переворачивал, не оставляя выбора, не спрашивая. Его поцелуи больше походили на укусы, руки оставляли на коже Сынмина не просто следы, а яркие, вероятно, завтрашние синяки. Он был сильнее, тяжелее, и в этот раз он не скрывал этого, используя свое превосходство не для защиты, а для подчинения. Сынмин сначала сопротивлялся — кусался в ответ, царапался, ругался хриплым шепотом. Но чем грубее становились движения Минхо, чем меньше в них оставалось места для хотя бы намека на ласку, тем сильнее волна ответного, темного возбуждения накрывала его с головой. Его протесты превратились в сдавленные стоны, а яростные тычки — в цепкие объятия, впившиеся в мускулистые плечи Минхо так, что и на них, наверное, останутся следы. Это был поединок на износ. Без правил, без жалости. Звучали только прерывистое дыхание, глухие удары тел, скрип кровати под яростным ритмом и сдавленные, хриплые выкрики Сынмина, которые Минхо заглушал своими губами или низким, победным рычанием прямо в его ухо. Когда все закончилось, в комнате повисла оглушительная тишина, нарушаемая только тяжелым, свистящим дыханием. Сынмин лежал на спине, уставившись в потолок расплывчатыми глазами. Он чувствовал, будто из него не просто выжали все силы, а буквально вытрясли все содержимое, включая душу. Каждая мышца горела, тело ломило, а на коже в разных местах пылали свежие следы — от зубов, от пальцев. Он не мог пошевелиться. Просто лежал, безвольный и опустошенный, ощущая, как пот стекает с его висков на подушку. Минхо же лежал рядом, тоже тяжело дыша, но не в той же степени опустошения. Через пару минут он перекатился на бок, повернувшись лицом к Сынмину. Его взгляд был темным, насыщенным, все еще полным нерастраченной энергии. Он смотрел на Сынмина — на его растрепанные рыжие волосы, на полуоткрытый рот, на следы своих собственных рук на его бедрах и боках. Он протянул руку и провел большим пальцем по влажной коже под ключицей Сынмина, по свежему, красному отпечатку своих зубов. Сынмин едва заметно вздрогнул, но не отстранился. У него даже не было на это сил. — Жив? — голос Минхо прозвучал хрипло, но без насмешки. Скорее, с удовлетворением констатации факта. Сынмин лишь слабо хмыкнул, даже не поворачивая головы. Он чувствовал себя разбитой посудой, собранной в кучу, но еще не склеенной. Минхо ничего больше не сказал. Он просто продолжал лежать на боку, наблюдая, как дыхание Сынмина постепенно выравнивается, как его веки начинают слипаться. Его собственная хищная улыбка давно сошла с лица, сменившись странным, сосредоточенным выражением. Он видел результат своего «замучивания» — полную, беспомощную капитуляцию. И почему-то это зрелище успокаивало его буйную, вечно неспокойную натуру больше, чем любая победа в споре. Наконец, он накрыл их обоих сбившимся на пол одеялом, потянул к себе все еще безвольное тело Сынмина, чтобы тот не замерз, и прижал к своей груди. Сынмин протестующе замычал, но это был звук на грани сна, и он тут же утих, уткнувшись лицом в его шею. И так они и заснули — один, будто выпотрошенный и выжатый досуха, другой — держащий свою добычу в крепких, неотпускающих объятиях, будто боясь, что если ослабит хватку, то все это окажется сном, а на утро они снова будут просто двумя рыцарями, которые вечно кричат друг на друга через стол.