Остаться в живых.

Сынмин вошёл в офис, и дверь с тихим вздохом закрылась за его спиной. В коридоре ещё держался запах мокрого асфальта — с улицы тянуло прохладой, на его куртке мерцали редкие капли утренней мороси. Внутри — ровный свет ламп дневного света, гул кондиционера и знакомая смесь ароматов бумаги, тонера и свежесваренного кофе. Мониторы по периметру светились окнами редакционных чатов, на стене бегали красные бегущие строки новостных каналов. — Ким Сынмин, отличная статья вышла! — кто-то оторвался от кресла у соседнего ряда. За ним поднялись ещё двое, кто-то свистнул, хлопки скатились по пространству, как лёгкая волна. Несколько голов поднялись над перегородками, кто-то заметно улыбнулся, кто-то показал большой палец из-за кипы макетов. Хёнджин мелькнул в стеклянном кубе кабинета, постучал костяшками по стеклу и кивнул в сторону Сынмина с одобрением, почти не переставая говорить по телефону. Сынмин почувствовал, как кровь приливает к ушам. Неловко, почти детски, поклонился — сначала одному ряду, потом другому. Плечи чуть съежились, будто искали защиту. Тело помнило пять ночей подряд, когда он уходил из редакции ближе к рассвету, а рассвет встречал в такси с запахом дешёвых освежителей. — Спасибо, спасибо, — сказал он, позволяя себе короткую улыбку, и пробрался к своему месту между высоким фикусом в углу и доской с разноцветными стикерами. Стол встретил его знакомым беспорядком: кружка с засохшим следом кольца, диктофон на длинном шнуре, блокнот, распухший от наклеек и заломов, телефон, вибрирующий от сообщений — чаты разрывались уведомлениями: «видел!», «жёстко!», «держись, юристы читали?», и сухое «молодец» от отца, редкое, как ясный день зимой. Он опустился на кресло — оно вздохнуло и тонко скрипнуло — и, не успев нажать на клавишу, заметил, как с соседнего места на него уже уставился Джисон. Тот сидел развалившись, качался на колёсах кресла, покусывая колпачок ручки. — Йоу, ну ты даёшь, разоблачил того министра, — сказал он, улыбаясь так, будто сам только что выиграл спор на крупную сумму. Голос — вполголоса, но с искрой. — Пошли дымнём? — Эм... я только что пришёл, — Сынмин на секунду виновато посмотрел на монитор, где уже была открыта лента сайта — на главной его заголовок, простуженно резкий: о тендерах, откатах, подставных фирмах. Счётчик просмотров рос, как температура. Джисон ухмыльнулся, снял ручку с губ, крутнул её между пальцами. — Тем более. Нужно закрепить успех. — Дай хотя бы почту проверить. — Окей. Они вышли через узкую стеклянную дверь на служебный балкон. Снаружи было на пару тонов тише: гул города приходил приглушённым фоном — далёкий сиреневый вой, редкий сигнал автомобиля, шуршание шин по мокрому асфальту. Джисон щёлкнул зажигалкой, прикрыл пламя ладонью, чтобы ветер не сорвал огонёк, поднёс к сигарете. Сынмин повторил то же движение — привычно, автоматически. Первый затяг был резким, обжигающим; дым лёг в горле, расправил нервную складку в груди. Они постояли молча — две фигуры плечом к плечу, тонкие струйки дыма переплетались и таяли в сером воздухе. Джисон краем глаза скользнул по рукам Сынмина. Тот держал сигарету между указательным и средним, а большой пальцем машинально тёр основание безымянного. На коже там оставалась светлая, почти матовая полоса — след от кольца, которое он так долго носил. — Ты в порядке? — тихо спросил Джисон, не поднимая голоса, будто не хотел вспугнуть хрупкое равновесие. — Что? — Сынмин замешкался, повернул голову слишком быстро, словно только что вернулся из далёкой мысли. — Ничего, — отступил Джисон и выпустил дым. Сынмин проследил его взгляд и опустил свой — на собственную руку. Уголки губ дрогнули. Он перевёл сигарету в другую, спрятал ладонь в карман куртки, будто хотел согреть не кожу — привычку. — Не начинай, — сказал он после короткой паузы. — Я только начал жить. В голосе не было бравады — скорее усталая ясность, как после долгой бессонной дороги, когда наконец понимаешь, куда идти. Джисон кивнул, уголком рта усмехнулся. — Конечно, — мягко согласился он. — Ты наконец-то вернулся. И тексты у тебя... сам видишь, лучшие. Сынмин улыбнулся — сначала скорее глазами, потом губами. К вечеру офис будто сменил кожу: свет стал мягче, экраны потускнели, полосы закатов растеклись по стеклу, и шум превратился в усталый гул — запрограммированные на ночь бэкапы, редкие хлопки принтера, шушуканье собирающихся домой коллег. Хёнджин появился у перегородки бесшумно, как тень: постучал костяшками по кромке стола Сынмину, кивнул в сторону стеклянного кабинета. Внутри — прозрачные стены, дверь на доводчике, круглый стол, минимализм и холодный свет. Снаружи их разговор был только пантомимой: губы двигались, жесты прерывались смешками, но ни слова не прорывалось наружу. Коллеги автоматически переводили взгляд обратно на мониторы — чужие разговоры в стекле не слушают. Сынмин сидел напротив, чуть наклонился вперёд. Хёнджин отложил ручку, на мгновение сцепил пальцы в замок и посмотрел прямо — взглядом, в котором стояло спокойствие человека, уже принявшего решение. — Повышение? — переспросил Сынмин, не скрывая удивления. Слово прозвучало как будто со стороны, с лёгкой невесомостью. — Вы уверены? — Конечно, — Хёнджин кивнул коротко, без пауз. — За последние месяцы ты пишешь лучше. Точнее. И глубже. Мы это видим не только по цифрам. Сынмин ощущал, как в груди одновременно поднимается тёплая волна и собирается в ком напряжение — как перед прыжком в воду, когда дно кажется и близко, и далеко. Он провёл большим пальцем по краю стола, чувствуя подушечками древесную жилку. — Это так внезапно. Мне нужно ещё что-то сделать? — Напишешь ещё одну статью, — сказал Хёнджин и развернул к нему ноутбук. Экран скользнул бликом по стеклу, отбросил прямоугольник света на его лицо. На вкладке — чёрно-белая фотография мужчины лет пятидесяти: короткая стрижка, прямые брови, камера поймала момент между выражениями. Сынмин прищурился, ловя в памяти зацепку. — Ян Му‑сон, — прочитал он вслух. — А кто это? — Не знаешь? — Хёнджин вскинул бровь, но без укора, скорее — с удивлением. — А Ян Джуён? Сынмин пожал плечами. — А Ян Чонин? Сынмин заморгал. — А! — он слегка дернул плечом, будто поймал мысль. — АйЕн это из Stray Kids? — Нет, боже, — Хёнджин смеётся, откинулся на спинку, покачал головой. — Не Stray Kids. Не он. *** Тренировочный зал дышал теплом и резиной. Под ладонями — шершавый коврик с мелкими зазубринами, которые слегка впиваются в кожу, оставляя сетку отпечатков. Чанбин шёл сериями: ровный корпус, подбородок чуть втянут, лопатки сводятся и расходятся, трицепсы горят тугим, честным огнём. На вдох — вниз, на выдох — вверх. Бас в наушниках бьёт в такт сердцу — глухой, упругий, отсекающий всё лишнее, пока мир сужается до траектории тела и ширины плеч. Пот собирается на висках и в ямке над ключицей, тонкой дорожкой стекает по ребрам под майкой. Рядом на скамье — бутылка с водой, телефон и сложенное в аккуратный прямоугольник полотенце. На сорок восьмом повторе в ухе звякает короткий сигнал, музыка приглушается сама — поверх ложится звонок. Чанбин задерживается в нижней точке, мощно выталкивает себя в планку и, не сбивая дыхание, двойным касанием по наушнику принимает вызов. В левом ухе — характерный «щелчок» соединения, за ним шум коридора, приглушённое радио и знакомый голос напарника, сухой, как всегда, когда тот в деле. — Ты где? — коротко. — В зале, — отзывается Чанбин. — Сержант зовёт. Сейчас. Связь обрывается так же быстро, музыка возвращается, но уже чужая — ему хватает нескольких ударов, чтобы выключить трек совсем. Он встаёт, разминая запястья, один за другим встряхивает руки — кровь отливает от ладоней, покалывает. Протирает лицо полотенцем, аккуратно проводит тканью по шее. Глоток воды — прохладный, почти металлический на вкус после тяжёлого дыхания — скользит в пустой желудок и рассеивается теплом. Наушники в чехол, чехол в карман. Телефон — к экрану лицом, туда же. Майка липнет между лопаток — он проводит ладонью, приглаживает ткань, накидывает куртку. Коридор за дверью зала встречает прохладой и строгим запахом полироли. Лампами дневного света тянется белая линия, по стенам — доски объявлений с графиками нарядов, распорядком, планом учений на неделю. Чанбин по пути кивает знакомым: дежурному у турникета, который отвечает коротким «Есть», механикам у стенда с инструментами — у них руки в мазуте, но на приветствие они отзываются улыбкой, и молодому радисту, протискивающемуся с катушкой кабеля. Несколько раз — короткие «здорово», обмен взглядами; здесь экономят слова, никто не тараторит. У нужной двери Чанбин стучит дважды, чётко. — Войдите, — раздаётся изнутри. Кабинет небольшой, строгий. Металлический стол, на нём аккуратные стопки бумаг, открытая папка. На стене — большая карта с разноцветными флажками и нитями, под стеклом — распечатанный план объекта. Чан сидит, слегка наклонившись над файлом: широкие плечи в выцветшей полевой куртке, рукав закатан до локтя. Перебирает страницы, помечает карандашом поля — короткие тёмные штрихи ложатся без суеты. Услышав шаги, поднимает взгляд: чёткий, уставший, внимательный. Чанбин становится на пороге, выпрямляется, плечи раскрыты, подбородок чуть ниже, чем в зале — интонация строя возвращается сама. — Вы вызывали, сержант? — голос ровный, без лишнего воздуха. — Да, — кивает Чан, закрывая папку ладонью и постукивая по обложке костяшками. — Проходи. Чанбин встал напротив стола, выпрямив спину. — Подготовил свою команду к операции? — Да, — Чанбин ответил сразу, без колебаний. — Завтра утром мы готовы лететь. Борт стоит, маршрут проверен, снаряжение — по списку. А что? Чан постучал костяшками по обложке файла, будто сверялся с внутренним темпом, и повернул к нему один из листов. На полях — карандашные пометки, к скрепке пристёгнуто пластиковое пропускное удостоверение с временной синей полосой. — К вам присоединяется журналист. Чанбин коротко усмехнулся, без улыбки в глазах; сухая складка появилась у губ и тут же исчезла. — Зачем он нам? — спросил он. — Будет брать интервью у семьи Ян? — Не интервью, — отрезал Чан. Пауза повисла на вдох, вентилятор щёлкнул лопастью. — Слушай внимательно. Он вытянул из папки ещё одну страницу. На ней — фотография: мужчина. Под снимком — фамилия, дата доступа, отметка о подписке на неразглашение. — Его зовут Ким Сынмин, — продолжил Чан. — Отдел расследований одного из центральных изданий. Но здесь он — не пресса. Он идёт как прикомандированный наблюдатель с допуском. Задачи: документирование, подтверждение личности и контакты на гражданской стороне. Чанбин перевёл взгляд с фото на карту на стене — красная нить заходила в сектор. — Сержант, маршрут закрытый, задача вывести живых, если они там есть, или собрать подтверждения. Совершенно секретно. Зачем журналисту писать статью? Чан спокойно выдержал его взгляд. — Уже подписано. — Понял, — сказал он. — Когда он будет? К рассвету база выглядела как огромная машина, которая уже просыпалась, но ещё не разогрелась до полного хода. Над плацем висел тонкий туман, стылый, с запахом мокрого бетона и керосина. Сынмин вышел из машины и остался на секунду перед воротами, собирая себя. На плечо давила ременная лента сумки; пальцы сжали её так, что побелели костяшки. Дежурный провёл взглядом по его пропуску, оторвал синюю отрывную полоску, выдал временную карточку на клипсе. Его провели по коридору, где лампы дневного света делали стены ещё бледнее. Из открытой двери дежурной пахнуло крепким, пережжённым кофе. Команда Чанбина стояла полукругом у магнитной доски. Чанбин, опершись кулаком о край стола, коротко раздавал указания. Сынмин остановился в тени двери. Его провожали взглядами: быстрыми, оценивающими, без задержки. Он отвёл глаза, кивнул. В груди глухо стучало, как будто сердце отбивало шаг. Ремень сумки впился в плечо. — Эй, ты, — Чанбин заметил его через минуту, когда закончил последнюю фразу и отпустил людей. Сынмин вздрогнул, выпрямился. — Да? — За мной. Чанбин оттолкнулся от стола и пошёл, не оборачиваясь, уверенно, широкими шагами. Сынмин двинулся следом, стараясь держать полшага позади. — Ты зря вписался, — сказал Чанбин, остановившись у двери и положив ладонь на холодную ручку. — Хочешь я тебя отзову, никто не заметить. — Я не могу упустить эту возможность, — ответил он, и голос его прозвучал тише, чем в голове. — Ты издеваешься? — Чанбин глянул прямо, в упор. — Ты в курсе, что мы на остров летим. — Да, в курсе. — Всё ради статьи? — в голосе не было смеха, но усмешка резанула по краю фразы. — Другой бы не посмел. Это опасно. Видимо, ты ничего не знаешь. Сынмин вдохнул. — Пару месяцев назад кое-что случилось, — сказал он. — Знаю. Дверь отщёлкнулась глухо, и Чанбин толкнул её плечом. Внутри — узкая комната с низким потолком и светом, который делает всё поровну серым: металлические стеллажи, клетчатые ящики, настенные крючья, номерки на шнурках. — Как скажешь, — бросил он, не оборачиваясь, уже проходя к столу. — У меня операция — найти семью Ян. Ты веди себя тихо, говори только важное. — Да, — отозвался Сынмин. Угол рта у Чанбина дрогнул — то ли от одобрения, то ли просто так. Он выдвинул из-под стола пустой серый контейнер, поставил на металлическую поверхность. Пластик сухо скрипнул по столешнице. — Сюда телефон и сумку. С собой запрещено брать. Сынмин машинально коснулся кармана там, где лежал смартфон, — привычная тёплая тяжесть под пальцами. Внутри что-то ёкнуло. — Телефон? А как же я буду снимать? Чанбин коротко откашлялся. Никаких объяснений — только звук, ставящий точку. — Понял, — сказал Сынмин. Он достал телефон, прижал большим пальцем кнопку, подождал, пока экран погаснет, — в стекле на секунду отразилось его лицо, бледнее обычного. Опустил смартфон в контейнер. Следом — положил сумку. Вытащил из неё пачку сигарет. — А это можно с собой? Чанбин посмотрел на сигареты, потом на Сынмина. Взгляд внимательный — как если бы взвешивал не пачку, а человека с ней. Секунда. Две. — Ладно, — сказал он наконец. Добавил, чуть снизив голос. — Держи при себе. Чанбин наклеил на крышку полоску красной контрольной ленты, подписал маркером время и свои инициалы, приклеил бумажный талон на край. — Вот, — он потянулся к стеллажу и снял с перекладины комплект чёрной формы. Сынмин провёл пальцем по букве «О», будто убеждаясь, что она настоящая. Переодевался быстро, по инструкции: вниз — термокофту, брюки — затянул, проверяя карманы, жилет — сел по фигуре, как будто его уже давно мерили. Чанбин одной рукой снял со стеллажа компактный рюкзак — чёрный. Ткань хрустнула, когда он развёл плечевые лямки, — новый, ещё не «размят». Он развернул его к Сынмину. — Держи. Из бокового кармана он достал плоский, вакуумно запаянный пакет из серебристой плёнки с крупной красной надписью «ОТКРЫТЬ В ЧРЕЗВЫЧАЙНЫХ СИТУАЦИЯХ». — Это — когда заблудишься, — сказал Чанбин, постукивая костяшкой по плёнке. — В общем-то для выживания. Но ты же не отстанешь от нас, верно? Сынмин кивнул, сдвинул молнию верхнего кармана, запомнил, как она нащупывается в перчатках, и уложил пакет под сетку. — Оружие ты не получишь, — продолжил Чанбин ровно. — В рюкзаке фонарь, рация и блокнот с ручкой. Рация простая, без гарнитуры, на общий третий канал. Вопросы? Сынмин на секунду задумался. Вдохнул и спросил первое, что было важнее всего. — Как долго мы будем там? — Недолго, пару часов. Если всё пойдёт по плану меньше. Сынмин кивнул. Чанбин достал из-под стола ещё короб с матовым штампом и без логотипов, снял крышку и вытянул пару чёрных армейских ботинок. — Чуть не забыл, — бросил он, подталкивая их к Сынмину. — Надеюсь, размер подойдёт. Не дожидаясь ответа, Чанбин развернулся и вышел — дверь хлопнула упруго, погасив его шаги. Сынмин сел на край низкой лавки, стянул свои кроссовки, на секунду задержал взгляд на носках — тёмные, в тон форме и взял ботинок. Язычок толстый, подпоролочный, внутри гладкая подкладка. Он сунул ногу внутрь, почувствовал, как пятка чётко садится в чашку. Шнурки прошли через люверсы шершавым шуршанием, крючки приняли витки, и узел затянулся плотным, уверенным движением. Второй — так же. Встав, Сынмин сделал шаг, другой — подошва глухо отбилась о бетон, пружиня в перекате. Чуть жёстко, но в ногу — значит, пригодится уже сегодня. Он вышел в коридор, на секунду замер, не уверенный, куда поворачивать: направо тянуло холодным сквозняком от наружной двери, налево — светлей, но тише. На стене мигали зелёные стрелки «ВЫХОД», и где-то впереди басовито дышал ветер лопастей. — Ким Сынмин? — окликнули сзади. Он обернулся. К нему быстрым, но лёгким шагом подошёл парень — светлые волосы под военной каской выбились прядями на лоб, на носу и щёках рассыпаны веснушки. Та же форма, что на Сынмине. — Да, это я, — сказал Сынмин. — Я Феликс, твой сопровождающий, — парень протянул руку. Ладонь тёплая, хват уверенный, без излишней силы. В отличие от холодной скупости Чанбина в Феликсе было что-то незамедлительно человеческое — он будто на долю секунды дольше держал руку, подтверждая: «вижу тебя». И от этого стало проще дышать. — Очень приятно… — начал Сынмин. — Нам сюда, — Феликс коротко кивнул и указал рукой вперёд. Они двинулись к выходу. У кромки площадки стояла открытая армейская машина — низкая, квадратная, с брезентовыми бортами, откинутыми внутрь. На задней скамье лежала связка ремней и каска с потёртым кантованием. Феликс ладонью показал: вверх. Сынмин упёрся носком в подножку, перехватил рюкзачную лямку и забрался на задний ряд. Металл под ладонью был холодный, от него тянуло складским маслом. Феликс плюхнулся рядом, два раза постучал кулаком по крыше кабины — водитель ответил коротким сигналом и тронулся. Машина рванула, потом легла в ровный ход. Впереди вертолёт сидел низко, как зверь на лапах. Рядом суетливо, но без нервов работали двое техников: один подавал жесты в перчатках с отражающей лентой, второй принимал ящики. Солдаты по очереди вытаскивали из машины небольшие контейнеры — пластик с матовой поверхностью. Ящики уходили внутрь, в пасть грузового отсека, где уже натянутая оранжевая сетка ждала, чтобы их связали в один рисунок. Сынмин держался на краю, у борта, и просто смотрел. Из дальнего края площадки подкатил второй автомобиль — тот же, только ниже присевший на колёсах. Из него, не дожидаясь полной остановки, легко соскочил Чанбин. На нём теперь была такая же форма, как у всех. Он оглядел площадку быстрым взглядом, коротко коснулся пальцами гарнитуры у чужого плеча, что-то спросил — в ответ кивок. — Строиться. Солдаты перестроились в ряд — не «по линейке», но ровно: промежутки на ладонь, носки чуть развернуты наружу, рюкзаки на одном уровне. Феликс лёгким движением ладони показал Сынмину — стой здесь, сбоку, не мешай обзору. Сынмин остановился в стороне, у сигнальной тумбы, так, чтобы видеть лица и рот Чанбина — слова в этом шуме ловились по губам и жестам. Он провёл взглядом по ряду, отмечая каждого, будто ставя галочку на невидимой ведомости. На долю мгновения остановился на Сынмине — не задерживая, просто фиксируя, что на месте. — По бортам, — закончил он. — Есть, — отозвался кто-то для порядка, но без настоящего вопроса. Ряд распался так же быстро, как и сложился. Парни подняли оружие и один за другим, пригибаясь под резким ветром, пошли к вертолёту. Техник с оранжевыми перчатками показал ладонями: левый — сюда, правый — туда. Кабина глотала людей без суеты. Феликс коснулся локтя Сынмина — коротко, как мигалка. — За мной. Они побежали мелкими шагами. Воздух бил в лицо, спихивая слова обратно в горло; под ногами дрожал металл трапа. Внутри вертолёта было чуть тише — шум стал плотным, утробным. По бортам — складные сиденья из ременной сетки. Феликс указал на место, помог с ремнём: замок щёлкнул, лямка проложилась через таз, фиксируя, но не душа. В проёме на секунду появился бортмеханик — широкие наушники, жилет со светоотражающей лентой; он сунул каждому по паре берушей. Сынмин вкрутил мягкую пену в уши — мир на мгновение ушёл в глухой ватный фильтр. Контейнеры уже стояли под сеткой, стяжки ушли в застёжки и затянулись до звона ладони. Чанбин поднялся последним, оглядел внутренность кабины, кивнул бортмеханику. Вертолёт набрал высоту мягко, как будто кто-то снизу приподнял ладонью и отпустил. Сквозь овальное стекло иллюминатора вода тянулась бесконечной мятой фольгой — серо‑стальная, с белыми нитями барашков. Горизонт был ровный, как лезвие; только далеко кромкой лежала низкая облачность, и время от вибрации растягивалось минуты схлопывались в одно долгое гудение, впитанное в ремни, в пол, в грудную клетку. Сынмин слушал мир через наушники. Шум лопастей стал густым и далёким, как если бы его спрятали за толщей стекла; вместо этого из динамиков жил разговор — короткие, обрезанные смехом реплики. Напротив, держась коленями за ременную лавку, сидел информатор — худой парень в серой шапке. На груди планшет в резиновом бампере, к нему шёл тонкий кабель от чёрной коробочки с антенной. На экране — карта острова в блекло‑зеленых оттенках, ячейки сетки, белые точки с цифрами. Пальцы бегали по сенсору, увеличивали, перестраивали слои: топография, снимки, архивные отметки. Слева Феликс лёгким кивком показал Сынмину в окно. Там, где серое сливалось с серым, появилась тень — вначале как пятно на стекле, потом как неуверенный силуэт. Пятно росло, набирало форму: вытянутая дуга берега, в одном месте — чёрный, почти вертикальный обрыв, дальше — низкая белая коса с волнами, бьющимися стальной пеной. В глубине остров был тёмно‑зелёный, плотный, с пятнами более светлых прогалов, будто кто-то выдрал клочья леса. — Как мы найдём семью Ян? — спросил кто-то из солдатов, и в ответ в наушниках на миг стало тише — пауза, чтобы дать словам вес. — Про какой бункер говорили, что поступил сигнал о помощи? — спросил Феликс, чуть подавшись вперёд, чтобы информатор уловил взгляд. — Без понятия, — ответили откуда-то из правого ряда. — Разве не один бункер на этом острове? — вмешался Чанбин. Информатор поднял глаза от экрана. — Нет, их несколько, — сказал он спокойнее. — Сигнал шёл короткими очередями по аварийной частоте, с большими провалами. Феликс, глядя на планшет, буркнул, больше для себя. — Пару футов под землёй. Информатор кивнул. Сынмин подтянул рюкзак к себе, посадил его на колени. Возился с замком молнии, уже видя уголок блокнота и ручки. Чанбин мельком отметил действие Сынмина — быстрый взгляд без слов, мгновенная проверка, что тот занят чем-то мирным, — и тут же снова обернулся к информатору, продолжая разговор через гарнитуру. Но Сынмин так и полностью не открыл рюкзак. Всё изменилось в одно мгновение. Громкий, хлёсткий треск разорвал металлическую кабину — звук хищный, чужеродный среди привычного гула винтов, словно кто-то разбил стекло молотком. Следом резкий хруст — рассыпавшееся стекло иллюминатора, тонкие лучи трещин, расползающихся по пластиковой броне. Пуля, вылетевшая где-то с темнеющего острова, пробила окно и врезалась в шею молодого солдата, сидящего чуть поодаль. Его тело дёрнулось резко, животно, руки судорожно стиснули ремень, и через секунду он, уже безжизненный, сложился пополам, повиснув лицом вниз. Яркая полоса крови брызнула дугой, оставила ошметки на сером полу, выцарапываясь под ноги остальных. Осада продолжается — почти сразу со стороны кабины разносится почти оглушительный скрежет, и ещё несколько выстрелов пробивают пилотский отсек. Видны короткие вспышки, глухие удары — стекло в носовой части покрывается сетью трещин и выцветшими пятнами от пуль, в одно мгновение пилот обрывается выкриком, который становится мутным шумом в общий гул. Вертолёт тут же теряет плавность: кузов замирает на месте, потом его резко бросает вбок. Вибрация становится сильнее, корпус содрогается, мотор срывается на неровный вой. Снаружи — мелькает океан, уже искажённый креном, и тёмная крона острова, всё ближе и ближе. Сынмина резко наклонили вниз, предплечьем прижимая голову к коленям. Рюкзак выскользнул из рук, тяжело стукнулся о пол и покатился, исчезая где‑то под сиденьем. В доли секунды от ветра и удара распахнулась задняя дверь, массивный люк у хвоста со скрежетом вырвался наружу. В кабину хлынул ледяной ветер, такой сильный, что внутри всё завертелось вихрем — гул винтов, визг тревоги, рев падающих вещей, пронзающий крики. Ящики, зафиксированные слишком слабо, теперь подскакивали, летели к выходу, сталкиваясь друг с другом. Некоторые солдаты, те, что не удосужились проверить ремни или ослабили их в предыдущей суете, не удержались в креслах. Они полетели следом за грузом — кто-то вцепился в сетку, руки дрожали, кого-то вмиг увлекло ветром к открытому хвосту. Чанбин успел схватить ближайшего за плечо, рывком притянуть назад, но было слишком поздно для остальных. Крик пронзил пространство, распространяясь эхом по стальному корпусу, заглушаемый лишь ревом движков. Всё вокруг будто замедлилось. Вертолёт резко сорвался вниз, пол наклонился с диким углом. Короткий, зверский звук — будто кто-то ударил огромным молотом по каркасу. Мощная вибрация резанула по ушам, через секунду последовал глухой, всепроникающий удар. Всё затрещало, закричало: металл разошёлся, пол сыграл, сиденья завыли под тяжестью, а потом — короткая тишина, острая как лезвие. В этот миг для Сынмина время словно остановилось. В глазах — вырванный люк, летящие вещи, лица пронзённые паникой, сдавленные крики солдатов, запах крови, земли, раскалённого мотора. В ушах звенит один-единственный звук — БАХ, при котором всё, чему они только что держались, закончило своё существование в неведомом падении, где никто уже не контролирует ни воздух, ни жизнь. Чанбин пришёл в себя мучительно — холодная липкость на коже, крупный песок, набившийся под ворот, резкая боль в боку. Он лежал на спине, тяжело дыша, чувствуя, как волны легонько достают пятки, забирая с собой ледяную дрожь. Он резко сел, огляделся — берег был усеян обломками: осколки пластика, лоскуты грузовой сетки, разорванная аптечка, металлический ящик, валяющийся в куче водорослей. Пара обрывков ремней. По отдалённой линии прибоя можно было различить остатки хвоста вертолёта — тёмная, покорёженная дуга, наполовину ушедшая в белую пену. Мысли лихорадочно прорезались — он вспомнил как выбрался из-под воды. — Ребята… — Чанбин с трудом заставил себя встать. Коленом цепляясь за мокрые водоросли и песок, морща лоб, он оглядел берег, ищет знакомые фигуры среди странных очертаний острова. — Феликс! Ответа не было. Против ветра — только пустое гудение моря, шорох разбитых ящиков и визг чаек. На пару секунд стало страшно — остров, заросший лесом, черная стена деревьев вплотную к пляжу, выглядел чужим, хищным. Неужели никого не осталось? Кто стрелял? Не ожидали такой встречи. Он развернулся и заметил неподвижное тело чуть дальше по береговой линии. Сильнее забилось сердце — он бросился к нему, не разбирая шагов, и упал рядом на колени. Сынмин лежал боком, совсем бледный, пряди волос прилипли к щеке, рука жала песок, будто он пытался удержаться за этот мир. Чанбин осторожно потрогал его за плечо, чуть встряхнул. — Эй, ты в порядке? — голос сиплый, полон тревоги. Сынмин открыл глаза с трудом, сначала медленно, не понимая где он, потом, узнавая знакомое лицо, пытался заговорить. — Слава богу, один есть… — почти прошептал Чанбин, облегчённо выдохнув. Он одним движением помог Сынмину сесть, поддерживая за спину, не обращая внимания на остатки воды и песок. Спину Сынмина жгла ссадина от удара, он был слаб, плечи дрожали, ноги отказывались слушаться. Чанбин присел рядом, принял на себя часть его веса, осматривая поблекшие черты на лице Сынмина, пытаясь понять — ранен ли он серьёзно. На шее у него дрожала голубоватая вена, а из его ушей тонкими струйками вытекала кровь. Взгляд его был застывшим — он смотрел сквозь Чанбина, куда-то вдаль через его плечо, замирая на одной точке, словно видел в ней нечто важное, но далёкое.  Взгляд Чанбина расфокусировался: недалеко по линии крошечных обломков на песке, чуть ближе к воде, лежало ещё одно тело. Пополз к лежащему человеку. На этот раз сердце сжалось от ужаса — это был информатор, тот самый парень в серой шапке. Его лицо застыло в выражении ужаса — рот приоткрыт, глаза в панике смотрят вдаль, по подбородку тянется белёсая дорожка соли. Но самое страшное заметно было сразу — правее от его тела на песке тёмное пятно расползалось в воду, и уже на полпути не было ноги, ниже колена — разорванные кости, обрывки ткани и мяса. Песок был густо залит кровью. Парень судорожно хватал воздух ртом, выдавливал бессвязные, слабеющие сипы — шумящее «а‑а‑ан…», будто звал кого-то, но смысл уже ускользал. Чанбин осторожно приложил ладонь к груди информатора и почувствовал дрожащий, быстрый пульс, который с каждой секундой становился всё более слабым. Лицо серело и уходило пятнами, пальцы сводила судорога. Информатор смотрел снизу вверх — уже почти не узнавая того, кто над ним. Крови уже было слишком много, чтобы просто перевязать. Чанбин растерянно озирался в поисках хоть чего-то: аптечки, жгута, хотя бы ткани, чтобы замедлить кровь. Руками он зажал выше раны, давя прямо на бедро, — пальцы мгновенно стали скользкими и тёплыми от чужой крови. — Держись, — глухо сказал Чанбин, зная, что это почти бессмысленно — парень уже был бледен, губы его посинели, взгляд метался по небу, ни за что уже не зацепляясь. Сынмин, несмотря на слабость, приподнял голову выше, тяжело опираясь на локоть. Сквозь мутную пелену перед глазами он видел Чанбина, склонившегося над кем-то. Тот что-то говорил, губы двигались быстро и напряжённо, выражая тревогу, но до Сынмина не доносилось ни единого звука. Он моргнул — странно: вроде бы видел движения, понимал смысл сцен, но его ухо не ловило ни одного шума. Он попробовал прислушаться. Чайки, разлетающиеся над берегом, должны были оглушительно кричать, — но их крики исчезли, как будто растворились. Волны касались песка, взбивали пену, но привычный гул прибоя — молчал. Мир вокруг внезапно превратился в немую киноленту: жесты, мимика, движения тел — всё было, но без голоса. Сынмин осторожно поднял руку и щёлкнул пальцами прямо возле головы. Раз, два. Ожидал привычного сухого хлопка, его всегда немного раздражал этот резкий звук, но — ничего. Ни щелчка, ни эха, даже приглушённого хлопка в голове. Паника сдавила грудь. Сынмин глубже вдохнул, учащённо дыша, чувствуя растущее отчаяние. Он не слышит Чанбина! Не слышит чаек! Не слышит волн!  Чанбин почувствовал, как всё вокруг замерло: информатор медленно погас, его тело затихло, взгляд потух, а волны, накатываясь, уже смывали кровь с песка. Ощутив тяжесть на душе, Чанбин невольно замер, всматриваясь в мутное небо — не сразу решившись вынуть руки из-под погибшего. За спиной донеслось странное, глухое мычание: Сынмин пытался докричаться до него. Оно не было похожим на слова — скорее хрип, отчаянный звук где-то между стоном и попыткой позвать. Чанбин встрепенулся, оглянулся, поспешно вернулся к нему, опускаясь на колени. — Что-то болит? — спросил он, вглядываясь в его бледное лицо. Сынмин отчаянно схватил Чанбина за предплечья, сжимая до боли, будто надеялся удержаться за этот контакт, чтобы не утонуть в нахлынувшем страхе. Его губы судорожно шевелились — призрачные попытки сказать что-то важное, но в ответ Чанбин слышал только невнятные звуки, без смысла. — Что? — запнулся Чанбин, пытаясь догадаться, что происходит. Сынмин поднял обе руки к голове, отчётливо показал жестом на своё ухо: несколько раз указал на ушную раковину, а затем развёл перед собой ладони, изображая немоту — «не слышу». Его паника постепенно переходила в отчаяние: глаза расширились, губы дрожали. Чанбин медленно провёл указательным пальцем, соскользнув с уха до шеи, стал словно копировать дорожку на его лице. Сынмин, сначала непонимающе следя за рукой, втаскивает ладонь себе за ухо — пальцы нащупывают липкую, жидкость, которую струйкой стекает вниз по шее, по вороту. Он смотрит на пятна крови, цепенеет. Пара секунд молчания — и вдруг его охватывает настоящий ужас: если он не слышит сейчас, после взрыва и падения, он может не услышать больше никогда. Сынмин сотрясается, паникует, рот вытянулся в беззвучный крик — он отчаянно раскрывает рот, зажмуривает глаза, словно пытаясь перекричать невидимую стену вокруг. Горло срывается на высокий визг, но он не слышит даже себя, по лицу текут слёзы, сжимающаяся тревога затапливает всё внутри. Чанбин хватает Сынмина за плечи, пытается прижать ближе, пытается дать опору — ища на его лице хоть какой-нибудь признак успокоения.