wanted

Why must you be the one

Who keeps giving me heartache

all the time?

Inventing sweet illusions

and steadily poisoning my mind

Max Him – Lady Fantasy

На следующей неделе Оскар Пиастри, снайпер с безупречным послужным списком, стал Оскаром Пиастри, стажером, который ничего толкового не делает. Идеальная маскировка — безликий студент из киноакадемии в Мельбурне. Легенду вживляли, как зубной имплант — болезненно и с ощущением чужеродности. Три дня Оскар ходил по дешёвым магазинам, выбирая одежду, которая не маскировала, а кричала о безликости. Джинсы, в которых слегка жало в паху. Синтетическая рубашка, пахнущая фабричной пылью. Эти вещи были его новой боевой раскраской, и каждый шов натирал не кожу, а его профессиональное достоинство. К понедельнику он выглядел как идеальная пустота. И чувствовал себя так же. Его бесило абсолютно всё в этой ситуации. И цель, и он сам, который не выстрелил и из-за этого вынужден устраивать весь этот перфоманс и рисковать всем ради непонятно чего. Пыль съемочного павильона висела в воздухе, освещенная лучами прожекторов, как мириады глупых, танцующих мошек, решивших покончить с собой в ослепительном сиянии искусственного солнца. Для Оскара это был не творческий хаос, а тактический кошмар: ограниченный обзор, непредсказуемое движение статистов, постоянный шум, заглушающий звук шагов за спиной. Его мир, когда-то сужавшийся до тишины и перекрестия прицела, теперь распух до размеров этого шумного сарая, и каждый его угол мог таить угрозу. Где-то за стеной из фанерных декораций, изображавших роскошный пентхаус, кричал ассистент режиссера, а запах свежесваренного кофе отчаянно боролся с химическим ароматом грима и тревожным, металлическим привкусом адреналина на языке Оскара. Парень стоял, затерянный в суматохе, — идеальный хамелеон в коже неловкого новичка. Его поза кричала о неуверенности, руки глубоко зарыты в карманы, взгляд скользил по полу, будто искал утерянный контакт. Внутри же его сознание было холодным, отполированным механизмом, тикающим в такт пульсу. Он даже в этом хаусе пытался размечать пространство на зоны: «мертвые» (слепые для камер), «опасные» (много свидетелей), «перспективные» (узкий проход за генераторами, тень от пожарной лестницы). Его тело изображало неуверенность, но взгляд, скользящий по полу, автоматически отмечал разлитую воду (угроза проскальзывания), болтающийся кабель (препятствие для быстрого отхода) и расстояние до каждой аварийной двери. План был прост: день, максимум два, на изучение распорядка. Путь от трейлера до павильона, привычка задерживаться у кофейного ларька, возможно, одинокая прогулка по пустынной парковке вечером. Момент. Всего один момент. Пиастри уже видел это, как шахматист видит грядущий мат в пять ходов. Тихая, чистая работа. Оскар пристроился в тени декораций, делая вид, что изучает раскадровки.  Он наблюдал, как Ландо за двадцать минут прожил восемь одинаковых жизней. Восемь раз он влюблялся, восемь раз ронял бокал с одинаковой грацией отчаяния, восемь раз его смех — идентичный по тембру, громкости и длительности — разрывал тишину после слова «снято!».  Это было не повторение. Это была репликация. Как будто внутри этого человека не было души, а стоял безупречный автомат, на яркой панели которого была всего одна кнопка: «ИСКРЕННОСТЬ (v.2.3)». Оскару, чья работа требовала различать малейшие отклонения в дыхании, пульсации сонной артерии, микромимике, было физически неловко. Так инженеру-часовщику неловко смотреть на грубую подделку, которая бьёт ровно в секунду, но в которой нет ни одной пружины, только громкий цифровой чип. Эта механическая человечность была страшнее любой вспышки гнева. В гневе есть искра жизни. В этом — лишь холодный, идеальный расчёт на то, чтобы её сымитировать. Это было жутковато. И вот, после десятого дубля, когда был объявлен перерыв, план дал первый, едва уловимый сбой. Ландо, которого уже тянул за рукав уставший гримёр, вдруг замер, как собака на стойке. Его голова повернулась с неестественной, кинематографичной плавностью. Глаза Ландо, яркие и до безрассудства живые, нашли его в толпе статистов и техников.. Он не просто посмотрел, а будто прицелился взглядом. И в его глазах не было вопроса «кто это?». Был чистый, безошибочный акт узнавания: А, вот и ты. Оскар не дрогнул. Он привык к взглядам. Но этот был другим — не рассеянным, не любопытным, а… узнающим? Такого просто не могло быть. Норрис что-то сказал своему ассистенту, отмахнулся от гримера и направился прямо к нему. Оскар почувствовал, как мышцы его спины непроизвольно напряглись. Рука сама потянулась к скрытому кобуре у ребер. Не время. Слишком много людей. — А-а-а! — голос Ландо, бархатный и радостный, прорезал гул площадки. — Вот и мой новый «смотритель»! Опоздал на десять дублей, а я уже начал волноваться, что ты меня бросил на произвол судьбы! Оскар почувствовал, как у него под коленками похолодело. Какой к чёрту смотритель? Ни в одном из брифов не было ни слова о «смотрителе». Его легенда была простой и глупой, как пробка: стажёр-логист, разносящий сценарии… Только что она не просто провалилась — её растоптали на потеху толпе. Пиастри пришёл невидимой тенью, а его назначили клоунской куклой, которую будут все видеть. В мозгу заглючила единственная мысль: «Протокол нарушен. Легенда скомпрометирована. Немедленный отход… Невозможен». Оскар промолчал, лишь слегка наклонил голову, стараясь выглядеть скромным и смущенным стажером. Ландо не смутила его немота. Напротив, его лицо озарилось новой, еще более ослепительной идеей. Прежде чем стажер успел сымитировать испуганное мычание, тяжелая, дружеская рука легла ему на плечи, притянула к запаху дорогого парфюма, лаванды и пота. Прикосновение было жарким и влажным от софитов. Оскар едва сдержал инстинктивный рывок, чтобы вырваться и сломать запястье этому павлину. — Внимание, несчастные рабы кинематографа! — голос Ландо, поставленный, как пулемётная очередь, прорезал гул. Его рука, тяжелая и неотвязная, легла Оскару на шею, не как дружеский жест, а как хомут. — Знакомьтесь! Это э-э-э… Ландо на секунду притворно задумался, глядя прямо в застывшее лицо Оскара. В его глазах плескалась весёлая, хищная искорка. Пиастри знал, что Норрис забыл имя нарочно. — Оскар! — выдохнул он с облегчением, как будто вспомнил пароль от ядерного чемоданчика. — Мой новый личный смотритель! Студия, видите ли, наконец-то сжалилась и прислала его, чтобы я не сбегал в перерывах за пончиками и не путал утренний кофе с текилой! Ха-ха! «Ха-ха», — эхом прозвучало в ледяной пустоте черепа Оскара.  По площадке прокатился сдержанный смешок. Оскар стоял, чувствуя, как его профессиональная оболочка — «Призрак», невидимый и смертоносный — трескается и осыпается на глазах у двадцати человек, падая к их ногам дешёвым карнавальным конфетти. Его не просто раскрыли, а инсценировали. Мозг, обычно такой быстрый и точный, выдавал лишь одну пульсирующую мысль, набранную заглавными красными буквами: «Что за чёрт!?». Его профессиональное «я» в панике выкрикивало всевозможные варианты. Откуда он знает его имя? Какого хера он вообще его знает!? Откуда и на каком блядском этапе опять произошла утечка информации? Его план, выверенный до миллиметра и секунды, его безупречное прикрытие — все это было уничтожено одним идиотским, театральным жестом. Он пришел как тень, а его назначили главным клоуном. — Он скромный, — с умилением констатировал Ландо, тряся все ещё молчавшего и ошарашенного Оскара за плечо. — Люблю скромных. Не смущайся, дружище. Просто ходи за мной, делай умное лицо и не дай мне умереть со скуки. Договорились? Оскар медленно перевел дух. Он почувствовал вкус железа на языке — он прикусил его, чтобы не сказать ничего лишнего. Он всего лишь кивнул. Первые два часа в новом статусе «личного смотрителя» Оскар, вжав голову в плечи в образе затравленного стажера и мысленно перебирал способы убийства, которые можно было бы выдать за несчастный случай прямо здесь, на съёмочной площадке. Падающий софит — слишком шумно, слишком много следов. Отравленный кофе — слишком много переменных, неконтролируемая цепочка. Падение с лестницы — Ландо, казалось, обладал кошачьей грацией идиота, которому всегда везло. Каждая из этих мыслей была холодной, отточенной и немедленно отбрасывалась. Непрофессионально. Неряшливо. Мысленный Агент 01 говорил ему: «Соберись, Агент 81. Цель — не поле для творческих экспериментов». Но эта «цель» не давала ему ни секунды на сборы. Ландо Норрис оказался ураганом. Он не просто позволял Оскару следовать за собой — он настоятельно требовал этого, вовлекал его в свой безумный водоворот с той же легкостью, с какой ветер затягивал в воронку опавшие листья. Ландо, казалось, решил, что Оскар — его новая игрушка, тамагочи, которого нужно кормить, поить и посвящать в великие тайны кинопроизводства.  — Слушай, Оск, — раздался голос прямо у его уха, заставив Оскара вздрогнуть — предательски, по-дилетантски. — Тот дубль. Он был дерьмовый, да? Ландо стоял так близко, что Оскар видел мельчайшие веснушки у него на носу. От него пахло дорогим парфюмом и кофе. «Оск». Никто никогда не называл его «Оск». Его звали Пиастри. Агент 81. Снайпер. — Я не эксперт, — отрезал Оскар, глядя куда-то поверх его плеча. — Вот и я том же! — обрадовался Ландо, словно Оскар выдал гениальную сентенцию. — Но режиссер, тот старый пердун, доволен. А знаешь, почему? Потому что у него в контракте прописано, что он должен отснять триста минут материала для монтажа. И ему плевать, что двести девяносто из них — это я, делающий дурацкие лица. Оскар молчал. Внутренний монолог бушевал: «Он действительно платит тебе миллионы за то, что ты делаешь дурацкие лица? Мир сошел с ума». — Идем, — Ландо снова ухватил его за локоть и потащил через площадку, к столу с завтраками. — Ты должен подкрепиться. Смотритель на голодный желудок — это хромая метафора. Или вялая? Не важно. Он сунул Оскару в руки тарелку с каким-то зеленым салатом и авокадо. Еда для кроликов. Оскар, привыкший к простой, калорийной пище, позволявшей часами лежать без движения на холодном бетоне, с отвращением посмотрел на это. — Спасибо, — пробормотал он, потому что «стажер» должен был быть благодарным. — Не за что! — Ландо взял себе такую же тарелку и принялся энергично есть, продолжая говорить. — Так кто ты по жизни, Оск? До того, как стать моей тюремной охраной? Борец? Гимнаст? У тебя осанка, как у балетного танцовщика, который съел гвоздей на завтрак. Оскар чуть не поперхнулся листом салата. «Осанка снайпера, придурок. Вырабатывается годами лежания в грязи с винтовкой весом в десять килограмм». — Бегал, — расплывчато ответил он первое, что пришло в голову. — Ага, марафоны! — подхватил Ландо. — Я так и знал! По глазам видно. У бегунов такой отрешенный, устремленный вдаль взгляд. Как будто они всегда видят финишную ленту… или цель. Он откусил от своего авокадо, не отводя взгляда. Пауза была не для еды. Она была для оценки реакции. Оскар просто смотрел на него. Этот человек обладал уникальной способностью говорить полнейшую чушь, которая каким-то мистическим образом оказывалась пугающе близка к правде. — Ты и сейчас смотришь так, будто финишная лента для тебя — это я, с вилкой в этом дурацком салате, — весело заключил Ландо, но в его тоне была стальная нить. Он не спрашивал. Он констатировал. И ждал, будет ли поправка. Оскар заставил себя поднять вилку, воткнуть её в лист салата. Движение должно было быть естественным. Оно получилось резким, точным, как удар стилета. — Цель? — он намеренно сделал голос глуповатым, чуть растягивая гласные.— Не знаю... Я всегда просто бежал, чтобы отключить голову. Чтобы не думать. Он рискнул взглянуть на Ландо. Тот смотрел на него с выражением живейшего интереса, словно Оскар только что произнёс не банальность, а величайшую мудрость. — Чтобы не думать... — задумчиво повторил Ландо. — Да, это я понимаю. Иногда хочется выключить этот чертов внутренний диалог, правда? Особенно когда он шепчет тебе всякие... неприятные вещи. Его тон снова изменился. Стальная нить в нём позванивала тихо, но отчётливо. Он отодвинул тарелку, поставил локти на стол и сложил пальцы домиком, упираясь подбородком в их переплетение. Поза внимательного слушателя. Поза исповедника. — А о чём он шепчет тебе, Оск? Твой внутренний голос? Когда ты бежишь и не думаешь... что он говорит в тишине? — Он говорит, что пора работать, — отрезал Оскар, и в его голосе не осталось ни капли неуверенности стажёра. Только плоское, безэмоциональное указание. — У вас через пять минут дубль, мистер Норрис. Вам нужно к гримёру. Он встал, отодвинув табурет. Его движения были плавными, экономичными, лишёнными всякой суеты. Движениями человека, который привык сохранять энергию для главного. Ландо не двинулся с места. Он смотрел снизу вверх, и в его зеленых глазах плясали искорки — не веселья, а чего-то более тёмного, более захватывающего. День растягивался, превращаясь в сюрреалистичную пытку. Ландо переходил от павильона к павильону, от встречи к встрече, и Оскар, как тень, следовал за ним. Он узнал, что Ландо ненавидит суши, но любит рассказывать анекдоты про них. Что он панически боится пауков, но обожал триллеры про гигантских насекомых. Что он мог за секунду запомнить три страницы текста, но постоянно забывал, куда положил телефон. Это была не цель. Это был калейдоскоп нелепых, живых, раздражающих деталей  Пиастри не был особо разговорчив, но Норриса это, похоже, и не особо смущало. Ландо цвел под крохотными лучами внимания, которого, казалось, ему вечно было мало. — ...и вот этот пиджак, я уверен, он кричал «возьми меня!», но на самом деле он шептал «ты выглядишь как конферансье на пенсии»!  Угол атаки – 45 градусов. Сонная артерия – открыта на 0.8 секунды. Шум – приемлемый.  — Поэтому я и сказал стилисту, что если я ещё раз увижу этот противный голубой, то я использую его, чтобы задушить… Так что, Оск, у нас тут буквально вопрос жизни и смерти. Пиджак, что я сейчас держу в руках, он бирюзовый или все-таки цвета морской волны? Оскар, чей мозг был настроен на классификацию угроз, ландшафта и путей отхода, на секунду завис. — Я… не разбираюсь в цветах, — выдавил он. — Никто не разбирается! — трагически воскликнул Ландо. — Вот в чем ужас! Критики напишут: «Норрис в своем очередном кислотном кошмаре». А я просто хочу выразить легкость бытия через пастельные тона! В этот момент что-то щелкнуло в восприятии Оскара. Он смотрел на этого взрослого, состоявшегося мужчину, который с полной самоотдачей решал проблему мирового масштаба в лице своего гардероба, и ощутил не просто раздражение. Он ощутил нечто вроде… отстраненного любопытства.  Что-то щёлкнуло внутри Оскара. Не в сердце. В процессоре. Система классификации угроз выдала ошибку: объект «Ландо Норрис» не укладывался ни в одну категорию. Не трус, не осторожный, не параноик. Он был… нерелевантен угрозе. Он игнорировал её с таким же успехом, с каким игнорировал критика из «Голливуд репортер». И в этот момент профессиональный аналитик в Оскаре отключился. Включилось нечто другое. То, что он подавлял годами — чистый, незамутнённый исследовательский интерес. Как у астронома, обнаружившего звезду, нарушающую все законы физики. Её не нужно бояться. Её нужно изучать, чтобы понять, какие законы вообще существуют.  — Бирюзовый, — слово вырвалось прежде, чем мозг успел вынести вердикт: «Ненужная информация. Не поддерживай контакт». — Более насыщенный. Это был не ответ на вопрос. Это был первый зонд, запущенный в эту аномалию. Первая попытка сканирования. Ландо уставился на него, его рот приоткрылся от изумления. А потом он рассмеялся — не своим экранным, громким смехом, а каким-то тихим, настоящим. — Вот видишь! А говоришь, не разбираешься. Врешь, Оск. Врешь как сивый мерин. Он похлопал его по плечу и побежал на следующий дубль, оставив Оскара стоять с нарастающим чувством полнейшей дезориентации. Его миссия была провалена еще до начала. Он не смог найти уязвимости у Ландо Норриса. Потому что тот был сплошной уязвимостью, живым, дышащим, говорящим комком беззащитной эксцентричности. И как можно прицелиться в нечто подобное, даже мысленно, Оскар пока не представлял. Впервые за долгое время Оскар Пиастри почувствовал, что его знаменитая хватка начинает потихоньку ослабевать. К концу дня Оскар чувствовал себя так, будто его пропустили через стиральную машину вместе с этим бирюзовым пиджаком — выжатым, помятым и с остатками навязчивого запаха дорогого парфюма. Ландо, казалось, совершенно забыл, что у Оскара может быть своя жизнь, свои дела, или, черт побери, хотя бы необходимость сходить в туалет. Он болтал без умолку, вовлекал его в беседы с гримерами и осветителями, и все это — с приставкой «мой смотритель Оск считает…». «Оск считает, что свет в этой сцене недостаточно интимный. Это преступление против теории цвета!» (Оскар молчал, думая о баллистике). «Оск уверен, что в сцене прощания герою нужно не плакать, а сорвать злость, разбив вазу» (Оскар размышлял, как бы разбить что-нибудь о голову Ландо). Это была пытка. Изощренная, нетривиальная, и оттого еще более мучительная. Его профессиональное «я» — холодное, точное, невидимое — было растоптано ногами этого человеческого урагана и выставлено на всеобщее обозрение в роли молчаливого коуча по актерскому мастерству и теории цвета. Перед самым концом съемочного дня, когда солнце за окнами павильона уже клонилось к закату, окрашивая все в кровянисто-золотые тона, случилось оно.  Парни стояли в относительном уединении, у кофейного стола. Ландо вдруг перестал жевать свой диетический брауни, отбросил клоунскую маску. Его лицо стало серьезным, почти уставшим. — Знаешь, что я скажу тебе как человек, переживший три нервных срыва и один судебный иск от каскадера? — и, не дожидаясь ответа продолжил. — Самое опасное на съемках — не падающие декорации и не взбалмошные партнерши. Самое опасное — скука. Она разъедает душу, как ржавчина… Оскар вопросительно на него посмотрел. — Поэтому я и импровизирую, — продолжал Ландо, прислонившись к стойке и изучая Оскара. Его взгляд был уже не игривым, а аналитическим. — Заставляю их нервничать. Заставляю себя нервничать. Искра, понимаешь? Нужна искра, чтобы чувствовать, что ты не просто кукла, которую двигают за ниточки по раскадровке. «Искра. Как искра от выстрела», — подумал Оскар. — Вы много говорите об опасности и нервах, — прозвучал его собственный голос, прежде чем он успел дать себе уже привычную команду молчать. — Как будто ищете их специально. Ландо замер. В его глазах что-то вспыхнуло — азарт, будто он только что получил долгожданную реплику. Он медленно поставил чашку. — О, мой хороший, ты куда проницательнее, чем пытаешься казаться, — он улыбнулся, но это была не улыбка для камер. Это была хитрая, знающая улыбка соучастника. — А что, по-твоему, заставляет человека, у которого, казалось бы, есть все… искать остроты? Рисковать тем, что есть? Оскар чувствовал, как его маска «неловкого стажера» медленно трещит по швам, обнажая стальной каркас того, кто он есть на самом деле. Ландо смотрел прямо на этот трескающийся каркас, и, кажется, любовался им. — Адреналиновая зависимость, — холодно констатировал Оскар. — Клинический случай. Ландо рассмеялся, но звук был горьковатым. — Клинический…? Да, наверное. Мой терапевт так и говорит. Но он не понимает главного. Самый сладкий адреналин — не когда ты бежишь от тигра. А когда ты приглашаешь тигра на чай. Смотришь ему в глаза. И гадаешь, решит ли он тебя съесть прямо сейчас или… сыграет с тобой еще немного. Он сделал шаг навстречу. Расстояние сократилось до одного шага. До расстояния смертельного броска. — Ты чувствовал нечто подобное, Оск? — его голос стал шепотом, обволакивающим, как дым. — Это чувство, когда ходишь по краю, и от одного твоего слова, одного жеста… все может рухнуть? И от этого не страшно. От этого… живешь в десять раз ярче. Оскар не отступил. Он смотрел в эти яркие, безумные глаза и видел в них отражение собственной скрытой сути — холодный расчет, жажду действия, контроль. Но контроль Ландо был иного рода. Норрис не контролировал ситуацию, он контролировал ее падение. Наслаждался вольным крахом. — Знаешь, — голос его упал, стал доверительным, интимным. — Есть одна старая, глупая цитата из одного моего же фильма. Персонаж там такой же ранимый позер, как я. И он говорит… Он сделал паузу, держа Оскара в плену своего внезапно глубокого взгляда зелёных глаз. — «Единственный способ по-настоящему почувствовать себя живым — это заглянуть в глаза тому, кто пришел за твоей жизнью. И улыбнуться ему». Дебильно, да? Внезапно Ландо отшатнулся, и маска беззаботной звезды вернулась на место, будто ее никогда и не снимали. Оскар замер. Каждая мышца в его теле напряглась до предела, рука в кармане инстинктивно сжала шприц. Это была провокация. Должно было быть. Случайное совпадение слов. Но Ландо уже снова улыбался своей ослепительной, безумной улыбкой, похлопал его по щеке, оставив на коже ощущение странного жара. — Боже, я опять загружаю бедного стажера своими тупыми мыслями! — воскликнул он, хлопая себя по лбу.  — Ладно, философствовать закончили! Я тебя наверное сегодня и так загонял, иди-ка ты домой! Он ушел, оставив после себя кучу вопросов. Снайпер стоял среди пустых бумажных стаканчиков и крошек печенья, и впервые за долгие годы безупречной карьеры он понял одну простую, ужасающую вещь. Он не имеет ни малейшего понятия, кто в этой игре охотник, а кто — добыча. А где-то в глубине, под слоями льда и расчетов, начало скрестись крошечное, дикое, недопустимое любопытство. Уже поздно ночью, лежа на узкой койке в безликой арендованной квартире, Оскар смотрел в потолок. За день его внутренний интерфейс получил столько противоречивых данных, что система просто-напросто зависла. Ландо-цель. Ландо-работодатель. Ландо-человек, который принёс салат. Ландо-провокатор, читающий его как открытую книгу. Ранее его сознание напоминало чистый лист с единственной чёрной точкой — целью. Теперь лист был исчерчен дурацкими рисунками, залит краской, смят и снова расправлен. Точка всё ещё была там. Но она уже не была чёрной. Она была бирюзовой. И она пульсировала. Оскар закрыл глаза. Внутри не было тишины. Там звучал смех Ландо, хлопки и галдеж. Он пытался вызвать в памяти привычный образ: перекрестие прицела, замершую фигуру в окне, спусковой крючок. Картинка все время расплывалась. Он открыл глаза. В темноте потолка не было ответов. Было только осознание.  Он больше не Агент 81. Он даже не Оскар Пиастри, снайпер. Он — система в состоянии глубокой перезагрузки. А все системы при перезагрузке уязвимы. Беззащитны. Оскар сквозь полудрёму отправил сообщение куратору. OP81: Всё идёт по плану. Но естественно никакого плана не было. Он перевернулся на бок, лицом к стене. И впервые за многие годы, перед сном, он подумал не о завтрашней позиции, а о том, какой дурацкий, невыносимо яркий цвет у того пиджака. И почему это его так, чёрт возьми, цепляет.

***

Лифт в штаб-квартире был таким же стерильным, как и всё, что контролировал Макс Ферстаппен: полированная сталь, приглушённая подсветка, беззвучный ход. Именно здесь, в этой металлической капсуле между мирами, пришло сообщение от Оскара: «Всё идёт по плану».  Дежурная фраза, но сейчас она звучала как глоток чистого кислорода. Макс, не глядя, нажал кнопку своего этажа, привычным движением освобождая палец для ответа. — Поддержите лифт! Голос врезался в тишину не просьбой, а требованием — бархатным, отточенным и раздражающе знакомым. Дверь, уже начавшая смыкаться, послушно разъехалась вновь. В кабину вошёл Джордж Расселл. Он выглядел так, будто только что сошёл со страниц журнала о корпоративной эстетике. Безупречный тёмно-серый костюм-тройка. Галстук — узкий, шёлковый, цвета замерзшей вишни. Ни пылинки на лакированных оксфордах. Он был воплощением контролируемого, дорогого совершенства, которое всегда казалось Максу излишне демонстративным. Агент 01 даже не поднял головы от экрана. Лишь левый уголок его рта, лишённый какой-либо эмоции, дрогнул на миллиметр. — Блять, — выдохнул Макс, и это прозвучало не как ругательство, а как констатация неприятного, но предсказуемого факта. — Только не ты. Джордж замер, позволив двери закрыться за его спиной. Воздух в лифте мгновенно изменился — стал гуще, заряженным статикой старого конфликта. — И это вместо приветствия? — Джордж поднял идеально очерченную бровь. В его голубых глазах, обычно таких расчётливых, плескалась театральная обида. — Боже, Макс, я всё ещё не понимаю, как ты сдал этику межличностных коммуникаций с первого раза. Твою ледяную любезность должны были изучать как диверсионное оружие. — Это была моя первая и последняя пересдача, — Макс наконец отправил сообщение Оскару («Копирую. Жду финала.») и убрал телефон во внутренний карман пиджака, но не для того, чтобы уделить Джорджу внимание, а чтобы убрать уязвимый объект из зоны видимости. Его движения были экономными, как у хищника, который не тратит энергию на лишние жесты. — А тебе, похоже, этот предмет поставили автоматом. За внешнее соответствие. Джордж фыркнул, изучая отражение Макса в полированной стали двери. — Вот он – двадцать первый век! — Джордж покачал головой, его взгляд прилип к карману, куда исчез телефон. — Все в своих цифровых скорлупках. Кому строчишь депеши? Небось Оскару?  Он произнёс имя с преувеличенной, сладковатой заботой, будто говоря о непослушном ребёнке. Макс медленно перевёл на него взгляд. Его глаза, цвета арктического льда, ничего не выражали. — Агенту 81.  — Которого зовут Оскар? — Джордж прищурился. — Тебе-то что? Твой отдел бухгалтерии закончил считать скрепки и у тебя появилось свободное время для межведомственного хейта? — О, просто маленькая птичка нашептала мне кое-что интересное, — Джордж сделал шаг ближе, нарушая негласную границу личного пространства. От него пахло древесным одеколоном с холодными нотами — дорого, бездушно, не как от человека, а как от витрины бутика. — О твоём… проколе.  Макс не отступил. Он просто продолжил смотреть на Джорджа, будто тот был неодушевлённым объектом, мешающим обзору. — Понабрался сплетен от Агентов 23 и 10 и теперь воображаешь себя в курсе дел оперативного отдела? Просто прелесть. Пора открывать сезон охоты на болтливых птичек. — Ха! — Звук получился резким, лишённым настоящего веселья. — Я воображаю себя в курсе дел бюджета. И он чирикает, что операция «ЛН4» уже съела на 40% больше ресурсов, чем планировалось. И что твой ценный Агент 81 теперь не просто актив, а статья расходов с вопросительным знаком. — И? — Макс скрестил руки на груди. Белый шрам через костяшки его правой руки — старый, едва заметный — будто поблёскивал при свете лифта. Джордж на мгновение задержал на нём взгляд. — Совет начинает ёрзать в креслах. И знаешь, к кому они обратились, чтобы всё «разобрать и разложить по полочкам»? Макс молчал. Его челюсть была сжата так плотно, что на скулах выступили белые точки. — Моя команда, — продолжил Джордж, наслаждаясь моментом, — уже смоделировала альтернативный вариант. Элегантный и прибыльный. Без этих грязных, твоих любимых, баллистических театральностей. Ведь зачем чистить пыль с объектива грубой тряпкой, рискуя поцарапать стекло… если можно продать клиенту антистатическую салфетку? И оставить его нам должным навсегда. Лифт мягко остановился. Дверь не открывалась — Джордж заблокировал её кнопкой «Стоп». Наступила тишина, в которой было слышно жужжание механизмов. Макс медленно, очень медленно, поднял руку и нажал кнопку открытия двери. Механический щелчок прозвучал как выстрел. — А вот и мой этаж, — произнёс он голосом, в котором температура упала ниже абсолютного нуля. — Играй в свои бухгалтерские стратегии, Джордж. Операция «ЛН4» — моя. И Агент 81 справится. У него нет права на ошибку. Я сам прослежу за этим. Он сделал шаг вперёд, заставляя Джорджа инстинктивно отступить и освободить дверь. — В общем, как говорится, — Джордж оправился, и на его лицо вернулась маска лёгкой насмешки, но в глазах осталась стальная искра, — всё в твоих руках, Макс. Или… в руках Оскара? Интересно, а он знает, что стал разменной монетой в твоей личной игре на выживание? Двери лифта начали закрываться, разрезая пространство между ними. Последнее, что видел Макс, — едва уловимую, язвительную улыбку на безупречном лице Джорджа. Когда лифт поехал вниз, Макс достал телефон. Новых сообщений не было. Только чёрный экран и его собственное, чуть более напряжённое, чем обычно, отражение. Он сделал глубокий вдох, выравнивая пульс.  «Всё идёт по плану», — мысленно повторил он слова Оскара, пытаясь заглушить другой голос, который теперь звучал в его голове.  Голос, задававший тот же вопрос, что и Джордж: «А знает ли об этом Оскар?»