18:8

Некоторое время они едут по бездорожью — здесь лишь колея от колёс. Трава такая высокая и густая, что трогает ноги Билли. Расступаются кровавые маки, васильки и ромашки. Наступают собачьи дни — самые жаркие в году. Том больше не гонит — тормозит даже и прокатывает мотоцикл, чтобы не повредить. Капли пота ползут у него по вискам, застревая в бороде, пыль густо оседает на кроссовках. Наконец, застряв посреди травы, слыша редкие машины, которые мчатся по шоссе вдалеке, они останавливаются — Том падает прямо на россыпь полевых цветов. Опирается локтями на колени, зачёсывает волосы назад, щурится от заходящего солнца. — Я устал, мышка. Привал. Билли неуклюже слезает с мотоцикла и садится рядом на корточки, наблюдая за вереницей тёмно-красных муравьёв, несущих на спинах какие-то крошки. Что-то прыгает ему на руку, и он тут же падает на попу и визжит. Том смеётся. — Это просто кузнечик, смотри. Старший брат показывает ему своё предплечье — насекомое сидит настороженно-тихо поверх россыпи родинок, словно среди цветов. Мальчишка любопытно приближает лицо и снова визжит, когда Том шутливо перебрасывает кузнечика на его футболку. Билли прыгает и крутится, прибивая дорожную пыль. Глаза у него большие и немного ожившие. — Всё? Его нет? Нет же? Старший, продолжая посмеиваться, отряхивает одежду Билли. — Успокойся, он давно убежал… а нет, смотри, вот он. Том оттягивает ворот и делает вид, что хочет забросить кузнечика под футболку мальчишки. Тот изгибается, пищит, даже вяло смеётся. Кожа у него почему-то прохладная, несмотря на солнце. — Нет! Не надо! Ну Том! Билли притворно хнычет, старший брат сдаётся и притягивает его к себе на колено. — Ладно, я шучу, нет его. — Покажи руки. Том позволяет мальчишке осмотреть его ладошки, трогая их сухими, маленькими пальцами, потом подхватывает и усаживает на себя, прижав к плечу и откинув на одну руку. — Ну ты и пискля. — Сам пискля! — Я не боялся кузнечиков в восемь лет. — Ты боишься высоты сейчас! — оскорблённо замечает Билли, срывая цветок, щекочущий ухо, и проворачивая его между пальцев. Мальчишка, как всегда, лохматый, и, как всегда, нежно-трогательный. Том снова улыбается и чмокает его в нос. — Бя. Они сидят посреди поля рядом с раскалённым мотоциклом, пока тени не становятся ещё длиннее. Вдалеке качаются маки. Ветер шевелит листву грушевого дерева, растущего за оградой неподалёку. Билли чувствует, как успокаивается дыхание Тома, как его грудь поднимается всё реже и реже, словно во сне. — Ты замёрз? — Нет… — Сейчас поедем. Но Том ещё долго держит его, опрокинув на руку, как младенца, и если смотрит в глаза, то — нежно. Билли стесняется, но тоже иногда смотрит в ответ, прислонившись к его плечу и позволяя греть носик поцелуем или рукой. Мальчишка чувствует себя спокойнее, чем прежде, и в безопасности, несмотря на страх.

***

— Слезай, мышка! — вдруг восклицает Том, протянув к нему руки. — Сейчас нам надерут жопы! Билли оборачивается и сквозь листву видит фермера, бегущего к ним. Том смеётся, стаскивая мальчишку с дерева, ставя его на землю с хлопком. Пыль поднимается густо в воздух и липнет к изношенным кедам. — Бежим! Том вскакивает на мотоцикл, Билли следом, и они уезжают в последний момент, когда фермер уже добегает до дерева. Ещё мгновение, и он схватил бы Билли за шкирку, как нашкодившего щенка. Мотоцикл ревёт, спелые груши оттягивают карманы. Билли чувствует, что улыбается. Горячий ветер бьёт прямо в лицо. Потом они останавливаются у какой-то затянутой тиной речки и, опираясь на мотоцикл, съедают украденное. Груши такие спелые, что сок течёт до локтей и капает в траву. Том включает плеер и надевает наушники на Билли.

Совершенно один во времени и пространстве.

Здесь ничего нет, но то, что здесь — всё моё,

Что-то взятое в долг, а что-то синее.

Только я и ты

Билли достаёт ещё из карманов — осталось две больших, чуть помятых груши. — Давай приготовим «Зелёный Генрих»? Ты знаешь? — «Груши, фасоль и бекон».