18:8

Билли лежит в залитой солнцем палате в том углу, куда не достаёт свет. Спина приподнимается медленно. Тяжко. Том идёт к его кровати сквозь золотистую пыль, но мальчишка не оборачивается — кажется, что он спит, свернувшись в тугой комок. — Десять минут, не больше. Санитарка закрывает дверь, поджав недовольно губы: она знает, что нарушает приказ. (Но это же Том…) — Что с тобой, моя мышка? М? Посмотри на меня. Билли чувствует, как прогибается матрас, как рука гладит плечо, как Том целует через плотное одеяло, обдавая запахом сигарет. Жар его тела накрывает, словно спасательный купол. — Что случилось с Билли Боуи? Открой глаза. Я соскучился по тебе. Том нависает сверху, опираясь на одну руку: Билли «в домике» между ней и его бедром. Старший брат гладит по голове, зачёсывает пальцами волосы, чуть надавливая, хотя они неприятные, потные. Ждёт, смотрит спокойно-сочувственно-нежно. — Я не буду ни о чём спрашивать, — обещает он наконец. — Просто посмотри на меня, мышонок. Билли вяло моргает, глядит прямо в белую стену. От него густо пахнет лекарствами — возле постели болтается капельница, пустая, как мыльный пузырь: солнце проходит насквозь. — Не переживай, — просит мальчишка серо. — Всё хорошо. Том не может прятать своё беспокойство — появляется морщинка между бровей. За окном шумят кроны деревьев, и ветер вздувает лёгкую занавеску из ситца. С баскетбольной площадки доносится смех. Всё живёт, все живут — кроме Билли. — Прости меня, Томми-мышка. Я псих. Я ведь предупреждал. У Тома к горлу подступает тошнота. Взгляд бегает по измождённому и бледному лицу мальчишки, пытаясь найти ответы, но тщетно. Морщинка — чёрный фломастер, не росчерк гелевой ручкой. — Не говори так. Я тебе запрещаю. — Мне было с тобой хорошо. Билли снова закрывает глаза, так и не повернувшись. Он маленький и несчастный. В животе Тома — вязкое чувство, как ужас. Всё выходит из-под контроля, стекает между пальцев пластилиновый дом. Здесь, в палате, лежит совсем другой мальчик — Том боится узнать его. — Ты прощаешься со мной, мышка? — догадывается он и снова горячо целует, теперь уже не поверх одеяла, а в солёный, влажный висок. Его щетина не царапает и не колется, мягкая. — Я тебя не отпускал, слышишь? Билли больше не открывает глаза, дышит так тяжело, словно его придавил камень. Тогда Том понимает. И решается на всё. — Мы уходим. — Куда? — бесцветно интересуется Билли. — Я забираю тебя домой.