18:8

Том смотрит на него с нежностью. Билли смотрит на него также, широко, счастливо улыбаясь. — Я хочу забрать тебя, мышка. — Хорошо. — Глупый, спроси хоть, куда. Билли продолжает улыбаться, не сводя восхищённых, наполненных обожанием глаз. Они сидят на песке, касаясь моря пальцами ног. Свет кафе почти не дотягивается — зато видны звёзды. — Мне всё равно… На экскурсию в Магдебург? — Нет, совсем забрать, — Том вдруг мнётся, почти стеснительно опускает взгляд, крутя в руках камешек. — Скоро меня переселят в дом — вместе с Георгом и Густавом, ты знаешь. Я найду нормальную работу в городе и буду копить деньги, постараюсь в двадцать уже стоять на ногах — тогда подам документы, чтобы усыновить тебя. Хочешь, мышка? Я понимаю, что долго ждать… У Билли спирает дыхание, будто рухнуло небо. Он прижимает ладошки к лицу и сгибается пополам, головой упираясь в песок. Том пугается не на шутку, хватает его за плечи, пытаясь поднять: — Эй, ты чего?! Билли скрючивает, как в припадке, но сквозь плотно прижатые руки можно разобрать назревающий болезненный вой. — Боже, да ты ревёшь просто, — выдыхает Том, зачёсывая волосы назад. Облегчение сменяется недоумением, потом — горечью. Дети плачут — к этому Том привык, но он не часто видит, как дети воют от боли — и ему хорошо знакома эта боль. Том подтаскивает мальчишку к себе — тот не упирается, но так рыдает, что его сложно разогнуть и обнять. — Видимо, ты не хочешь жить со мной. — Хоч-у-у-у!.. Том всё же прижимает его к себе и больше не пытается успокоить или отвлечь — просто ждёт, когда все закончится. Дискотечная музыка — совсем не к месту. Билли плачет так горько, что Том украдкой вытирает лицо. — Ты что… т-тоже плачешь? Том смотрит на ночное небо, стараясь не моргать, настойчиво прижимает голову Билли к плечу, чтобы он не видел, как ему приходится смахивать слёзы. — Не плачь, — хныкает мальчишка. — Я не плачу… чёрт… ладно, правда, больше не плачу. И ты завязывай. — Л… ладно. З-забери меня сейчас? Том выдыхает, улыбается, несмотря на боль. — Мне же некуда, мышка. — Я могу жить в твоей комнате… — Фрау не позволит. — Почему? — Билли отодвигается, заглядывая в глаза, вытирает свои щёки, потом щёки Тома, хотя они уже высохли. — Я попрошу… я скажу, что ты меня заберёшь. — Тебе сложно понять, но фрау не имеет права верить мне на слово, пока я не живу отдельно. Я ребёнок для неё, а ребёнок не может усыновить ребёнка. Так что тебе придётся подождать, мышка. — Хорошо, Том. Тогда... я подожду!

***

Алкоголь накатывает ещё раз, приливом, — и Том пьяно танцует посреди зелёных огней, втаптывая песок. Билли танцует рядом, вцепившись в его руки. Кафе, из которого доносится космически странная музыка, забито, но на пляже они — одни. — Как придурки. Их движения — замедленные, смешные, немодные. Том крутит Билли вокруг оси, Билли смеётся и крутит его в ответ. Песок липнет к ногам, влажный, и от моря долетают брызги. На лице Тома — тени, но теперь они не делают его страшным: они делают его цветным. Он — самое яркое пятно в жизни Билли. Когда звучат последние аккорды, Том поднимает мальчишку над головой, вглядываясь в его глаза на фоне мерцающих, белых звёзд. Билли визжит, тянет к нему свои руки. Кажется, будто он падает с неба — с самолёта, который не долетел. — Я ловлю тебя, мышка. И Том позволяет Билли тяжело опереться на плечи, обхватить крепко ногами. Они теряют равновесие — и валятся на песок. Билли громко хохочет — он не собирается слезать. — Ты дурак! — Да, мышка. Я дурак. Том одной рукой прижимает Билли, хотя ему тяжело дышать, а второй роется в кармане шорт. В пачке осталась единственная сигарета — самое время её докурить. Густо-жёлтый огонёк мигает на земле, отвечая звёздам: «Всё в порядке, я поймал его». — Знаешь строчку из песни?

Я собираюсь показать тебе темноту, которую можно не бояться.*

— Нет, — Билли мотает головой, приложив ухо к сердцу. — Что это за песня? — Я только что сочинил. Мальчишка хихикает. — Ты смешной. Я думал, все пьяные люди плохие. — Если человек хороший, его никогда не испортит алкоголь. И Том отщелкивает окурок в песок.