18:8

В баре тихо поскрипывает музыка, а свет горит тускло: освещена только стойка и ряд зелёно-коричневых бутылок с яркими этикетками. Но Билли всё равно может разглядеть столики с перевёрнутыми на них стульями и небольшую сцену, где стоит барабанная установка. — Выпьешь? — По-твоему, я алкоголик? Три часа дня. Том смотрит вниз, на Билла, который вцепился ему в футболку ещё сильнее, затем подхватывает его под мышки и сажает на высокий барный стул. — Налей ему что-нибудь. Бармен, одетый во всё чёрное, недовольно вздыхает. Он с трудом отыскивает в холодильнике вишнёвый сок, который используют для «Черри Негрони», затем наливает его резким, раздражённым движением, так, что красные капли сока остаются на белой столешнице. Билли обхватывает стакан обеими руками и робко говорит «спасибо» — бармен его немного пугает. — Только не говори, что не сможешь прийти. Я убью тебя. — Билли, закрой уши. — Scheiße! Ты что, серьёзно? — Я приду, — Том тоже забирается на барный стул и облокачивается на стойку, по-прежнему спокойный, хотя бармен рассержен всерьёз. — Но нас увозят к морю почти на неделю. Мы возвращаемся как раз к вечеру — на репетиции меня не будет. Этот высокий парень, больше похожий на ворона, слегка успокаивается и принимается натирать стаканы. Билли по-прежнему молча разглядывает его и бар: этикетки на разных языках, тяжёлые пивные кружки, стопку красных флаеров с рекламой концерта. — Вечно у вас какая-то херня. — Ну извини. Я выйду на свободу только в следующем году. — В следующем? — встревает Билли почти испуганно. Оба старших смотрят на него с удивлением. Бармен, всё также хмуро, доливает сок. В тёмно-карих глазах Тома зажигаются огоньки, и он, зачесав назад волосы, нежно, утешительно улыбается. — После восемнадцати нас расселяют по домам, — ты не знал? — просто есть небольшая очередь. Скорее всего, мы с Георгом и Густавом переедем не раньше, чем через полгода. — Переедете? — Не паникуй. Будем видеться также. Том приглаживает волосы и на голове Билли, но ему от этого не легче. Мысль об отъезде вбита в голову, как гвоздь, который невозможно не замечать. Но старшие не замечают — они продолжают разговор, обсуждают предстоящую репетицию, бармен даже расслабляется и смеётся. Том больше не гладит Билли, а сидит, опираясь на барную стойку, невозмутимо, будто не смял пластилиновый дом в комок. Будто не видит, что у Билли из горла торчит целая баскетбольная площадка. — Я на улице подожду, — шепчет он, спрыгивая с высокого стула. — М?.. Ладно, Стив, увидимся ещё до отъезда. Я… Дальше Билли не слышит — он всем телом налегает на тяжёлую дверь, и дневной свет, наконец, падает на него, как стена. Но ему и так тяжело дышать.

Твоя голова взорвётся,

Но в ней ничего нет.

И ты спросишь себя:

Где мой разум?*

В огне.