18:8

Билли ничего не чувствует, кроме бесконечной скуки. Его небо — серое, одежда серая, серое постельное бельё. Ему приходится говорить об этом в кабинете психолога, и каждый раз он слышит в ответ: «Ты выгорел, мальчик». Билли согласен — именно так он описал бы всё, что находится внутри него. Либо это чёрная дыра, либо пепелище. «Но отсутствие чувств, мальчик, — тоже чувство». Билли здесь уже месяц, а психолог не запоминает, как его зовут. Видимо, снаружи он тоже — пустое серое место.

***

Билли заходит в автобус и сразу натыкается на Тома — тот сидит перед входом в салон, о чём-то разговаривая с водителем. На Билла он смотрит вскользь, пропуская, а затем вдруг хватает его за капюшон и тянет назад. — А ну стой, малявка, — фамилия Трюмпер? — Да. Том заглядывает в планшет, делает пометку карандашом. — Если хочешь, можешь сесть со мной, — говорит он между прочим, тут же возвращаясь ко взрослому разговору. Билли мнётся, глядит в сумрачное нутро автобуса. Там, на задворках, собралась компания шакалов, чуть ближе — серые мальчики, которые тоже не хотят сидеть рядом с новеньким фриком. Подумав, Билли пробирается на переднее сидение и садится у окна, обняв рюкзак. Дети продолжают заходить, зевая, кто-то лениво дожёвывает яблоко, выданное на перекус. Том, замечая это, раздаёт подзатыльники. — Только попробуйте клянчить среди дороги, — предупреждает он строго. Но дети смеются — видно, что они знают Тома и не боятся его. Потом, когда все на месте, двери закрываются с пшиком, как газировка. Том, сделав объявление о поездке, садится наконец рядом с Билли. — Давай я закину. — Не надо. Мальчишка крепче прижимает рюкзак к животу — так ему спокойнее. Том не настаивает. Устраивается сам, кричит в проход, чтобы какая-то «сопля» села на место. Автобус трогается — они выезжают на шоссе, ведущее в Магдебург. — Больше не обижают? Я с ними поговорил. — Ты… помнишь меня? — удивляется Билли. Парень окидывает его непонимающим, но заинтересованным взглядом. — Конечно. А что, не должен? — Не знаю. До Билли запоздало доходит: Том поговорил с хулиганами — вот почему они не трогают его вторую неделю. Мальчишка не знает, что стоит сказать. Что чувствовать — тоже не знает. — Спасибо? — неуверенно предлагает он, протягивает, как оплату в магазине, где забыли вывесить ценник. — Это вопрос, малявка? — ухмыляется Том и тянет руку, чтобы потрепать волосы. Билли не уворачивается. Что-то завораживает и обезоруживает его. Видимо, как и другие дети, он попадает под чары — Том кажется очень добрым. Слишком и чересчур. «Это опасно», — думает Билли, покрепче сжимая рюкзак перед собой. Вьётся дорога, гладкая, серая, как однотонный ковёр, сбоку — мелькает лес. Весь день Билли чувствует себя особенно сковано, потому что рядом с ним Том. Он сидит бок о бок в автобусе, подвигает к себе на экскурсии, хотя Билли всегда отстаёт, а в вольере с оленями вообще хватает его руку и держит: олень всё же не откусывает пальцы — только морковь. Они возвращаются поздно вечером, когда все смолкают, а в автобусе без ламп — очень темно. Слышится лишь сопение и шум проезжающих машин. Свет фар мерно скользит по дороге, и глаза Билли тоже начинают слипаться. Он клюёт носом и ударяется лбом о стекло. Том, откинувшийся назад, вздрагивает от стука. — Ложись, — говорит он, предлагая своё плечо. Билли не соглашается и не отказывается — смотрит растерянно, борясь со сном. Том притягивает его, коротко гладит лоб, где, может быть, назревает шишка, и снова откидывается на спинку сидения. «Что я делаю — это опасно», — напоминает Билли, но тщетно. Невозможно оторваться. Том пахнем всё также: деревом, травой, солнцем — спокойно. Мальчишка сразу проваливается, глубоко, и ему снится, что он лежит на большом тёплом псе, поднимаясь каждый раз, когда тот делает вдох. (Так было с Мэй в мультфильме, который они смотрели в прошлое воскресенье.)* Те несколько часов, что они едут, Билли помнит урывками. В конце концов, рюкзак выскальзывает из его рук.

***

Следующим утром мальчишка просыпается в кровати, переодетый в пижаму. На тумбочке рядом лежит апельсиновая «Мамба»**, и Билли уверен: её не украли лишь потому, что это оставил Том… И всё становится чуть-чуть лучше, чуть-чуть по-другому с тех пор.