Триумвират

Юнхо сонно наблюдает за золотистым маревом пылинок в луче торшера. Он напрягается на диване, слишком большой и длинноногий, будто пытаясь всеми силами вжаться в мягкую спинку, стать меньше, раствориться в этом вечернем безвременье. Сбоку, в глубоком низком кресле, почти растворившись в его тёмной коже, сидит Хонджун, вальяжно закинув ногу на ногу. Он смотрит не прямо на Юнхо, его задумчивый взгляд прилип к точке над его левым ухом, изучая её с холодной отстранённостью. Между ними стоит сложное, колючее молчание, мост из невысказанных обид, неразрешённых взглядов, прикосновений, которые когда-то обожгли и оставили шрамы. В эту спёртость вплывает Сонхва с фарфоровой чашкой на блюдце, откуда струится лёгкий, сладковатый пар. Он беззвучно приближается к дивану, и его тень на мгновение недвусмысленно падает на Юнхо. Чашка с нежным звоном находит своё место на столике, и травяной, с горьковатой подоплёкой запах вторгается в знакомые запахи дома. — Пей, Юнхо, — нежно, по-привычному тянет Сонхва. — Ты сегодня такой бледный, должно быть, совсем выдохся. Выпьешь, станет легче. Юнхо кивает и неуклюжими и деревянными пальцами обхватывает раскалённый фарфор, уже поднося чашку к губам, но прежде чем сделать глоток, невольно озирается на кресло, на Хонджуна. И ловит момент. Сонхва, всё ещё стоя за ним у дивана, тоже поворачивает голову и кивает, заключая какую-то сомнительную молниеносную сделку с не то вопросительной готовностью, не то с почтительностью слуги в глазах, тогда как никак не дрогнувшее лицо Хонджуна сквозит холодной решимостью от одного лишь движения брови, от которого у Юнхо леденеет под ложечкой, хотя ум отказывается сложить два и два, предпочитая довериться привычной аксиоме: Сонхва не навредит, Сонхва заботится, Сонхва даёт только хорошее, в отличие от Хонджуна, чьи прикосновения могут жечь, а слова режут по живому. Сонхва мягко отводит глаза, со смешком закатывая их, и всё его внимание, заряженное новым смыслом, снова возвращается к Юнхо. Юнхо наконец отпивает, и жидкость обжигает губы. Тепло разливается по желудку уютным, обманчивым клубком. Сонхва не уходит, оставаясь сзади дивана, и с заботой кладёт умелые ладони на зажатые плечи Юнхо. — Вот видишь, как ты скован, — шепчет Сонхва, касаясь горячим дыханием краешка уха, отчего всё тело потряхивает мелкой дрожью. — Давай помогу. Расслабься, я здесь. Руки аккуратно впиваются в мышцы, разминают, заставляя с болью и облегчением отпускать привычный стресс, и не остаются на одном месте, как положено. Они плывут дальше, скользят вдоль хрупких ключиц, ощупывают их выпуклости, словно проверяя драгоценную оправу, и слегка натягивают эластичную кожу. Длинные пальцы растягиваются по плоскости грудной клетки, нащупывая ребра через мягкую ткань футболки, скользя к соскам, которые под прикосновением, столь неожиданным и интимным здесь, при свидетеле, немедленно набухают и затвердевают, предательски выдавая стыд, нарастающее возбуждение и внутренний трепет. Юнхо замирает с чашкой в руках, издавая тонкий, жалобный лязг о блюдце. Лицо пылает пожаром, а сердце колотится где-то в горле, прямо под ладонью старшего. — Такие чувствительные, — низкий голос Сонхва вибрирует где-то у основания черепа. — Ты горячий и такой отзывчивый, Юю. М-м-м, прекрасно. Одной рукой он продолжает мять и теребить сосок через футболку, а другая неспешно поднимается, обвивает шею Юнхо, чуть сдавливая, и шёлковые губы Сонхва прижимаются к тому месту, где пульсирует кровь, чуть ниже уха. Он целует, проводя кончиком языка по коже, оставляя мокрую полосу, которую тут же сменяет жар, и прикусывает мочку уха уже с лёгкой, вызывающей долю боли, долю сладости силой. Рядом в кресле, Хонджун наконец-то сдвигает тяжёлый взгляд, перенося его с воображаемой точки на стене прямо на эту картину разврата под соусом заботы. На алеющую шею Юнхо, на сомкнутые, подрагивающие веки, на то, как под ладонями Сонхва его грудная клетка совершает неровные, судорожные вздохи. Хонджун не двигается, своим молчанием делая каждое движение пальцев Сонхва громким, похабным, выставленным напоказ. — Он краснеет, — произносит Хонджун без единой ноты удивления. — Посмотри на его лицо, Хва. Он не знает, куда деваться от стыда. Или от возбуждения. Пытливые глаза, будто луч сканера, опускаются ниже по фигуре Юнхо, к его свободным спортивным штанам, что неспособны скрыть очевидного. Ткань в определённом месте начинает натягиваться, формируя выпуклый, неприличный рельеф, и губы Хонджуна растягиваются в едва уловимой, кривой ухмылке, полной презрительного удовлетворения. — И посмотри туда, — он кивает подбородком в сторону промежности Юнхо, не сводя с неё глаз. — Ты едва начал, а он уже готов. Кое-как услышав знакомый до боли голос сквозь шум пульса в ушах, Юнхо хочет крикнуть, возразить, закричать, что это не так, что это просто реакция, что он не хочет, но из горла вырывается только сдавленный, хриплый, бессмысленный звук вместе со слюной и позором. Сонхва лишь приглушённо смеётся, губами водя по вспотевшему виску Юнхо, и осторожно прикусывает мочку покрасневшего уха. — Он просто стесняется. Но ему это нравится. Его пальцы, теребящие сосок, нажимают сильнее и щиплют, и волна острого наслаждения пронзает Юнхо от груди до самого низа живота, заставляя бёдра непроизвольно дёрнуться, а ту самую предательскую выпуклость в штанах стать ещё более явной. Вторая рука Сонхва спускается с шеи вниз по груди, животу, останавливается в аккурат у паха, ощущая жар и пульсацию. А мир вокруг Юнхо начинает плыть. Тепло от чая больше не уютное. Оно становится вязким и разливается по венам густым сиропом, затуманивая сознание. Кончики пальцев холодеют и немеют, будто их погрузили в ледяную вату. Абажур торшера, резная рама картины, сам силуэт Хонджуна — всё теряет чёткость, расплывается, как отражение в запотевшем зеркале, что даже собственное хриплое дыхание уходит куда-то вдаль, как из-под толстого слоя воды. Юнхо душно, невыносимо душно. Ещё минуту назад прохладная комната враз стала пропитана тем же цветочным дурманом, что сейчас, кажется, сочится из его пор. Он пытается сделать глубокий вдох, но грудь скована невидимыми тисками, ею командуют чужие руки, ласкают и одновременно душат своей навязчивой заботой. Прищурившись, он слабо протягивает руку, чтобы поставить чашку, и выходит пьяно и неуклюже. Фарфор с глухим стуком ставят на стол, и звук действует на Сонхва будто сигнал. Он убирает руки с распалённого тела, обходит диван и встаёт перед ним, заслоняя собой Хонджуна. Его лицо всё так же излучает мягкость, привычную, добрую заботу, но из глубины расширенных, тёмных зрачков выныривает на поверхность что-то неумолимо чуждое, что-то от того холодного решения, что он заметил в глазах Хонджуна. — Юю? — Сонхва наклоняется и бережно берёт лицо Юнхо в свои ладони, большими пальцами вытирая выступившую на висках испарину. — Милый, ты слышишь меня? Ты куда-то уплыл. Глаза совсем мутные. За его спиной поднимается Хонджун и смотрит на него сверху вниз, изучая и фиксируя каждую деталь: влажные, полуоткрытые губы, стеклянный взгляд, дрожь в руках, беспомощно лежащих на коленях, и наглый член в штанах, который дёргается в такт бешеному пульсу. Несмотря на весь жар в комнате, Юнхо от его присутствия на мгновение становится холодно, и он ёжится как от сквозняка. — Он на грани, — поправляет Хонджун, разрезая ватную пелену в голове Юнхо. — Почти готов. Сонхва кивает, не отпуская лица Юнхо, чьи глаза молитвенно обращён к Хонджуну в попытке найти опору в его лице, но натыкается только на ледяную, голодную оценку. — Да, должно быть, перегрелся, перенервничал. Надо помочь нашему Юнхо. Юнхо пытается шевелить языком, что кажется чужеродным во рту. — Я… Странно… всё кружится… — Знаю, знаю, милый, — Сонхва целует его в лоб, что теперь кажется частью какого-то страшного плана, и гладит по волосам. — Это пройдёт. Мы поможем. Я буду с тобой на каждом шагу. Хонджун будет присматривать, чтобы всё было правильно, чтобы тебе стало по-настоящему хорошо. Сильные, ласковые и надёжные руки легко подхватывают его, будто он не весит ничего, и приподнимают с дивана. Беспомощное тело Юнхо обвисает, запрокинув голову назад, взгляд теряется в потолке, в котором тоже пляшут и расплываются тени. Хонджун делает шаг в сторону, открывая путь из гостиной в темноту коридора, и не думает помогать — он лишь сопровождает, внимательно следя за потерянным лицом Юнхо и полуоткрытым ртом, откуда слышится тихий, непрекращающийся стон растерянности, страха и непрошенного возбуждения. Мир качнулся, проплыл мимо в тёмной полосе с золотыми искрами, и вдруг спина мягко встречается с прохладной, шершавой тканью простыни. На секунду всё замирает, слышно только стук собственного сердца в висках и далёкий, приглушённый гул в ушах. Юнхо закрывает глаза, пытаясь поймать хоть крупицу ясности в этом сладком, душном тумане, заполнившем его череп, и натыкается на цветные разводы под веками, пульсирующие в такт крови. И тут что-то сдвигается совсем рядом. Он чувствует тепло другого тела, вес на краю кровати, привычные движения, которыми стаскивают ткань с ног, обнажая кожу, а затем прикосновение прохладного, скользкого, жидкого на самом сокровенном, самом горячем и предательски напряженном месте. Нежные и уверенные пальцы готовят его, растягивают, открывают для принятия, и каждый их вход внутрь вызывает захлёбывающийся стон где-то в горле, смесь боли, стыда и столь острого и запретного наслаждения, что он готов провалиться сквозь землю. Эти пальцы принадлежат Сонхва, они не могут сделать настоящего зла, они заботливы, нежны и аккуратны, но почему-то сейчас они причиняют жгучую, разрывающую боль, что аж хочется плакать. — Тихо, Юю, всё хорошо, я с тобой, — Сонхва льёт в и без того заложенные уши убаюкивающий сироп. — Расслабься, милый, откройся мне, ты же знаешь, я сделаю всё как надо, доверься. Чувствуешь, как твоё тело принимает меня? Юнхо не может не доверять, расплавленный зельем разум цепляется за этот голос как за единственную правду в рушащемся мире. Он пытается кивнуть, но вместо этого голова бессильно катится в сторону на подушке. И в этот момент он, наконец, приоткрывает тяжёлые, слипающиеся веки, фокусируясь не на лице Сонхва над ним, а на точке перед кроватью. В глубоком низком кресле, почти растворившись в его тёмной коже, сидит Хонджун, вальяжно закинув ногу на ногу. Он смотрит прямо на Юнхо, откинувшись на спинку, положив руки на подлокотниках и сложив пальцы в замок. В его глазах нет ни капли тепла, ни капли того мутного возбуждения, что пляшет в жилах Юнхо. Он наблюдает за тем, как Сонхва ласкает, готовит, за всем, что происходит на его простыне, и сосредоточенными глазами он касается намного более интимно и более жадно, чем любые пальцы. Юнхо замирает, обрывая застрявший комом в горле стон. Расчётливый ненавистный взгляд вышибает из него последние остатки каких-либо иллюзий, потому в развратной, затуманенной голове, помимо двоякости ощущений, вспыхивает горькая мысль: это чистая, беспримесная месть Хонджуна. Не напрямую — Хонджун слишком горд для такого. Он мстит через Сонхва. Он использует его заботу, его нежность, его любовь к Юнхо как оружие. Он заставляет самого доброго, самого мягкого из них делать грязную работу, быть тем, кто разбирает Юнхо на части, и наблюдает за этим с холодным удовлетворением, попивая вино их общей, разбитой веры. Сонхва, не замечая или делая вид, что не замечает леденящего взгляда, продолжает свою работу. Его движения становятся увереннее, однако ни чуть не жестокими. Он наклоняется и целует Юнхо в уголок губ, сметая солёную слезу. — Почти всё, милый, ты такой терпеливый, такой хороший для меня, — шепчет он, принося с собой аромат того же цветочного чая и чего-то родного, что всегда ассоциировалось с безопасностью. — Сейчас будет хорошо, обещаю. Я войду в тебя, и мы станем одним целым, и вся тяжесть уйдёт. Когда Сонхва меняет положение, когда его тело нависает над Юнхо, когда Юнхо чувствует тупой, широкий, невероятно реальный нажим между расставленных ног, готовый вот-вот превратиться в проникновение, раздаётся голос из кресла. — Хватит сюсюкаться, Сонхва. Нахмурившись, Сонхва замирает на миг, напрягаясь. Юнхо чувствует, как пальцы, держащие его за бёдра, слегка сжимаются. — Он нервничает, — тихо говорит Сонхва в пространство над ключицей Юнхо, не оборачиваясь к креслу, позволяя густой тёмной чёлке упасть на глаза, создать завесу между ним и приказом. — Ему нужно время, чтобы привыкнуть, он весь в напряжении, даже под… — Мне нужно, чтобы ты сделал то, зачем мы здесь, — перебивает его Хонджун, не терпя возражений. — Веди себя соответственно, перестань его жалеть. Хонджун вместо того, чтобы просто наблюдать, задаёт тональность унижению и упивается бесконтактной властью. Сонхва срывается на резкий выдох и, пользуясь моментом, перемещает руку с колена Юнхо на его возбуждённый член, успокаивающе поглаживая его плавными движениями, тем самым вырывая из него надрывистый звук. — Он же этого хочет и ждёт, когда его заставят перестать думать. Исполни его желание. Отдёрнув рукава рубашки, Сонхва откидывает чёлку назад и, снова встречаясь с глазами Юнхо, не даёт ему никакой размытой, лекарственной нежности. В них — сфокусированная, печальная решимость. — Хорошо, — сдавленно шипит Сонхва и меняет хватку, становится жёстче и властнее. Он резко раздвигает бёдра Юнхо шире, заставляя суставы болезненно хрустнуть, растягивая мышцы до предела, обнажая его полностью, без остатка, под холодный, иссушающий взгляд из кресла. — Видишь? — бормочет Сонхва скорее самому себе или свидетелю их трагедии. — Он открывается. Даже когда боится. И он входит в него одним долгим, неумолимым, разрывающим движением. Острая и яркая боль пронзает Юнхо от самого низа живота до горла, вырывая из него короткий крик, пока слёзы, копившиеся под веками, выплёскиваются наружу и текут по вискам в волосы. Тело дико выгибается, пытаясь бежать, отстраниться, но Сонхва уже внутри и держит его мёртвой хваткой за талию, пригвождая к простыне, уткнувшись лицом в горячую кожу его груди и тяжело дыша в борьбе с собственным желанием быть нежным. — Тише, тише, — всё же вырывается у него хрипло этот непобедимый автоматизм заботы, который не убить даже приказом. Из темноты вдруг раздаётся движение. Хонджун медленно поднимается и делает шаг вперёд, на самую границу света от одинокого бра, и вышедшее из тени лицо полностью невозмутимо, тогда как глаза… горят холодным, голодным, ненасытным блеском. Он смотрит прямо на связанное болью и наслаждением лицо Юнхо, на открытый в беззвучном крике рот, на слёзы. — Громче, — поправляет Хонджун. — Я сказал, перестань его утешать. Я хочу слышать. Хочу слышать каждый его вздох, каждый звук. Каждую… просьбу остановиться. Это музыка, Сонхва. Не заглушай её. Сонхва сжимает челюсти и отрывает лицо от груди Юнхо, смотря на искажённые черты. Но он повинуется и начинает двигаться. Каждый толчок глубокий, до упора, выбивающий воздух из лёгких, заставляющий все внутренности смещаться, тереться друг о друга, рождая волны омерзительного, неконтролируемого удовольствия, которое вплетается в боль, как чёрная нить в алую ткань. Юнхо кричит, нет, воет заглушено и прерывисто, впиваясь пальцами в простыни, и мечется по подушке, пытаясь убежать от ощущений, настигающие его изнутри. — Пожалуйста, Сонхва… больно. — Не больно. Он зовёт тебя, Сонхва, отвечай ему. Давай, покажи, как ты «заботишься». Сонхва быстро наклоняется, целуя рядом с ухом Юнхо, но слова уже не несут утешения: — Терпи, Юю. Терпи для него. Он же смотрит и ждёт. Ты же не хочешь его разозлить? Хочешь быть хорошим? Хочешь, чтобы он увидел, какой ты сильный? Яд в виде слов просачивается в разум, уже отравленный зельем, и находит там отклик. Да, он хочет быть хорошим для Хонджуна. Всегда для Хонджуна. Даже если это значит развалиться на части под телом Сонхва. — Не… не так… сильно. — Сильнее, — немедленно командует Хонджун. — Он просит пощады. Сделай так, чтобы он просил продолжения. Голос висит в воздухе, и Сонхва сжимает веки, ощущая, как внутри него разрывается на части желание обвить Юнхо, зашептать ему самые ласковые слова, покрыть его лицо нежными поцелуями и сделать всё медленно, аккуратно, так, чтобы в этих огромных, сейчас полных слёз глазах появилась благодарность и глубокая привязанность, которой он так жаждет. Но приказ есть приказ, и воля Хонджуна есть сила, что скрепляет их троицу, ломая их по отдельности. Он открывает глаза и видит под собой разбитое, прекрасное в своей униженной форме лицо Юнхо, как тот ищет в нём утраченную заботу, и этот немой, полный доверия вопрос, смешанный с болью, сводит Сонхва с ума. Он хочет дать ему всё и поэтому решает обмануть и себя, и его, и даже Хонджуна, хоть на немного. Его движения превращаются в изощрённую пытку, замаскированную под ласку. Он замедляет ритм, входя глубоко, но нечасто, и в долгие, мучительные паузы его руки начинают бродить по телу Юнхо. Одна ладонь прижимается к низу живота, чувствуя, как внутри бьётся и пульсирует собственное возбуждение, как дрожат мышцы пресса. Другая рука поднимается к его груди. Пальцы находят один из уже затвердевших, напряжённых до боли сосков. Сонхва принимается теребить его, оттягивать, сжимать между пальцами, как будто пытаясь выжать из маленькой, чувствительной точки каплю того самого неконтролируемого отклика. Из-за зелья и общего перевозбуждения тут же рождается искра наслаждения, убегающая прямым, горячим током к забытому, невероятно напряжённому члену Юнхо, который лежит на животе, подрагивая и выделяя прозрачную каплю при каждом движении Сонхва внутри. — Такие красивые, — бормочет Сонхва с плохо скрываемой, присущей ему нежностью. Большой палец водит по кругу вокруг соска, затем резко щиплет его ногтями, и Юнхо вздрагивает, отчего внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг Сонхва, заставляя того закатить глаза и на мгновение забыть о приказе, погрузившись во влажную, тесную теплоту. — Не отвлекайся, — нарушает момент Хонджун, скучающе уткнув кулак в щёку. — Я вижу, что ты делаешь. Ты пытаешься дать ему удовольствие вопреки моим словам. Жалкая попытка саботажа, Хва. Сонхва глотает ком в горле. Ласкающие сосок пальцы вспоминают про грубость. Он наклоняется и берёт другой сосок в рот, зажимая тот между зубами, угрожающе прикусывая, пока язык яростно трётся о чувствительную кожу. Юнхо стонет протяжно и безнадёжно, выгибаясь и подставляя грудь ещё больше. Его бессильно лежавшая на простыне рука вдруг дёргается и отчаянно тянется вниз к тому месту, где копится нестерпимое, жгучее напряжение, — пальцы дрожа пытаются обхватить основание члена, чтобы дать хоть какое-то облегчение, хотя бы тень контроля над этим безумием. Но Сонхва всё видит, и приказ Хонджуна звенит у него в голове. Он не должен позволять. С хриплым рычанием он отрывается от груди Юнхо, с силой отшвыривает его дрожащую руку прочь, прижимая её к матрасу над головой Юнхо, и в тот же миг, пользуясь моментом его уязвимости или же шоком от жестокости, входит в него снова резким, разбивающим всё внутри движением, максимально глубоко, так что Юнхо чувствует, как что-то щёлкает внутри, а из горла вырывается беззвучный стон, полный немой агонии и невероятного, запретного экстаза. — Нет-нет-нет, — поёт Сонхва ему в ухо, едва не срываясь от возбуждения при виде закатившихся глаз и податливого тела, которое он только что жестоко открыл ещё шире. — Не сейчас, Юю. Пока что рано. Он продолжает длинные, редкие, выворачивающие душу наизнанку толчки, достигая самой глубины, задевая места, от которых в глазах темнеет, и чередуя с жестокими, изощрёнными ласками. Свободная рука обхватывает тёмно-багровый, покрытый сеточкой вен, с каплей влаги на головке, готовой вот-вот сорваться, член Юнхо. Вновь закатав сползшие рукава, Сонхва начинает работать им, но не в такт фрикциям, а хаотично, то сжимая у самого основания, перекрывая кровоток и тем самым останавливая нарастающую волну, то проводя большим пальцем по чувствительной головке, то отпуская вовсе, оставляя его наедине с неудовлетворенным желанием. Юнхо хнычет, предпринимая жалкую попытку вырвать руку из хватки Сонхва у головы, но каждый глубокий толчок подбрасывает его всё ближе к краю, к белоснежному взрыву, который он уже физически чувствует, как жар, разливающийся по всему телу. Он начинает стонать непрерывно, тихо, умоляюще, подталкивая себя навстречу Сонхва. — Он… он сейчас… — Сонхва чувствует, как внутренние мышцы Юнхо ритмично и судорожно сжимаются, норовя выплеснуть всё наружу. Его собственная выдержка на пределе, он сам близок, он хочет дать им обоим эту разрядку. Сонхва хочет этого. Боже, как он хочет. Он хочет видеть, как Юнхо потеряет рассудок от его прикосновений, как его глаза закатятся, как длинное, сильное тело затрепещет под ним в конвульсиях чистого, ничем не омрачённого блаженства. Он хочет подарить ему это, увести за собой в ту самую сладкую бездну, из которой нет возврата. Это его Юнхо — его красивый, послушный Юю, который так доверчиво раскрывается именно для него. Но над ними обоими висит неумолимый взгляд расчетливой власти. — Нет. Остановись, отпусти его. Сонхва тотчас, как по сигналу, выходит из него и отстраняется, отпуская член Юнхо. Юнхо с долгим хрипом поднимает голову и срывается на переходящий в крик стон, искажая лицо от недоумения, от осознания, от чудовищной муки. Он бьётся в сухой, бесплодной истерике и кричит, бессильно хватаясь за простыни, стискивая зубы от фрустрации и перевозбуждения. Сонхва же, лицезрея это падение, ухмыляется в жалости и восторге и не замечает приблизившегося Хонджуна. — Браво, — тихо произносит Хонджун, хлопая в ладоши, как довольный зритель. — Наконец-то входишь в роль. Но ему нужны более изощрённые стимулы. Он уже привык к твоему размеру, да? Он наклоняется к прикроватной тумбочке и достаёт оттуда небольшой чёрный вибратор, кидая им на кровать, после чего вновь усаживается в кресло и щурится. — Он просил кончить. Помоги ему… приблизиться. Сонхва нерешительно берёт вибратор, держа прохладный, обтекаемый пластик как раскаленный уголь в руке. Он не хочет этого. Живот сводит от того, как застращано глядит на него сейчас Юнхо. Он хочет швырнуть эту штуку в стену, закрыть Юнхо собой, выключить свет, прогнать Хонджуна и просто держать его, обнимая, гладя по волосам, пока тот не придёт в себя. Но он не может, и кроме того… где-то в самой глубине, под толстым, липким слоем вины и жалости, копошится что-то тёмное, липкое, возбуждённое этим абсолютным контролем, сокрушительной возможность довести того, кого он любит, до такого состояния. Юнхо в ужасе распахивает глаза, и тёмные, почти поглотившие радужку зрачки отражают свет лампы и жужжащую в руке Сонхва угрозу. Он знает, что это значит. Он помнит. — Нет… — выдыхает он, медленно качая головой по подушке, словно пытаясь отречься от реальности и отогнать её. — Сонхва, пожалуйста… нет. Ты же… ты же не… «Ты же не сделаешь мне больно» тонет в спёртом горле. Потому что Сонхва уже делает, уже причиняет боль под видом наслаждения. Граница стёрта. — Да, — просто говорит Сонхва, и его голос мягок, почти нежен, но в нем нет пощады. — Да, Юнхо. Он включает вибратор. Низкий гул наполняет комнату, становясь третьим игроком, более живым и опасным, чем они сами. Юнхо зажмуривается, как будто пытаясь спрятаться от звука, сжимаясь в ожидании удара. Но Сонхва не торопится, опускается на колени между его широко разведённых, дрожащих ног и подносит вибрирующий наконечник к телу Юнхо. Начинает с живота, ведёт холодным пластиком по влажной коже, оставляя за собой след из мурашек, обводит пупок, ползёт к линии волос, и Юнхо не смеет двигаться, безотрывно следя за рукой Сонхва, и часто дышит. Сонхва практически с любовью проводит тыльной стороной руки по его внутренней поверхности бедра, чувствуя подрагивающие мышцы, и после касается вибратором основания члена, проводит им снизу вверх по всей длине, пульсирующей и переполненной кровью, до чувствительной, пурпурной головки, от чего всё тело Юнхо вздрагивает от мимолётного прикосновения. Будто задумавшись, он опускается ниже, водит гудящим предметом под яичками, по нежной, собранной в складки коже промежности, едва касаясь, дразня, заставляя Юнхо выгибаться и стонать, смешивая рыдания с непроизвольными смешками от переизбытка ощущений. Ноги судорожно дёргаются, пытаясь сомкнуться, но Сонхва легко удерживает их на месте рукой. — Нет, прекрати… Сонхва… — Тише, милый, — преспокойно тянет Сонхва, потирая пальцами его колено. — Ты же хочешь. И вот он достигает цели — растянутого, влажного, пульсирующего входа, который всё ещё хранит в себе память о его вторжении. Сонхва прижимает вибратор к сверхчувствительным, воспалённым тканям и увеличивает мощность, после чего вибрировать начинает едва ли не в зубах. Юнхо кричит не сразу. Поначалу тело становится абсолютно неподвижным, будто его ударили током и оставили в этой неестественной позе, и внезапно что-то внутри взрывается, и Юнхо разражается долгим, раздирающим горло воплем, в котором слышится агония, экстаз, мольба и проклятие одновременно. Тело содрогается, отрываясь от кровати, выгибаясь в болезненную дугу, пока конечности бьют в конвульсиях по матрасу. Из глаз текут слёзы, смешиваясь со слюной, стекающей по подбородку. Сонхва наблюдает за этим и прерывисто дышит, морщась от прилипшей к коже рубашки. Его всё ещё тяжёлый и неудовлетворенный член болезненно пульсирует. Видеть Юнхо таким, слышать эти разорванные звуки, знать, что это он, его руки, его решение довели того, кого он бесконечно любит, до столь безобразного распада… это сносит ему крышу. Всё желание быть опорой и утешением тонет в поднимающемся со дна возбуждении. Ему хочется продолжать, хочется, чтобы эти крики длились вечно. — Пожалуйста! Умоляю! Сонхва срывается и входит в него снова с тем же мучительным контролем, заполняя его до предела, заставляя Юнхо вскрикнуть — но на этот раз крик смешан с диким, неконтролируемым облегчением от того, что пустота заполнена, что его снова соединяют с Сонхва, пускай и таким ужасным образом. Он вжимается в него, обвивает его длинными ногами, пытаясь стать ближе и спрятаться внутри него от всего этого кошмара. Полностью погружённый в горячую, сжимающуюся плоть, Сонхва с хриплым стоном поднимает руку с вибратором и осторожно прижимает жужжащий наконечник прямо к головке члена Юнхо, надавливая прямо к уязвимой уздечке. Юнхо взвывает и дёргается, и только Сонхва удерживает его, продолжая вбиваться в разгорячённое тело, мечущееся из стороны в сторону. Вибратор гудит, передавая разрушительные, безумные волны прямиком в перевозбуждённую нервную систему, ударяя по тому же самому центру, который одновременно растянут и заполнен Сонхва изнутри. Сонхва видит, как это нравится Хонджуну, как тот в кресле, наконец, меняет позу, садясь на самый край, выпивая каждую секунду этого спектакля. И он, пойманный в паутине между приказом, жалостью и внезапно проснувшимся садизмом, продолжает. Глубокий толчок, за ним пронзительный визг, ещё толчок, затем истеричная, бессвязная мольба. Он толкает Юнхо к краю снова и снова, чувствуя, как сам вот-вот изольётся, но он не кончает, не позволит себе этого, пока не получит прямого приказа или пока Юнхо не потеряет сознание. — Пожалуйста! — выпаливает Юнхо под воем вибратора. — Дай! Дай кончить, пожалуйста! Я не могу, Сонхва, Хонджун, прошу! Хонджун! Он взывает к ним обоим, особенно к Хонджуну — вопль, брошенный в темноту, к тому, кто является источником и причиной всего этого, признавая его власть в этом аду. Наконец, Хонджун сходит с пьедестала, не моргая, прожигая ненавистным взглядом искажённые, мокрые от слёз и слюны черты. В глазах Хонджуна плещется торжество. Он достиг того, чего хотел. Он увидел дно, и оно прекрасно. Он останавливается прямо у изголовья, над Юнхо, и смотрит на него с невинным выражением, кидая тень на перекошенное лицо, пока не наклоняется, оказываясь в сантиметрах от него. — Что ты просишь, Юю? Я не расслышал. Юнхо через пленку солёных слёз и безумия фокусируется на нём с патологической потребностью в одобрении своего бывшего. — Про… прошу… — он захлёбывается, продолжая дергаться под воздействием вибратора, который Сонхва, словно заворожённый, прижимает к нему. — Дай… кончить… пожалуйста. Я всё… сделаю. Хонджун медленно, очень медленно проводит большим пальцем по его мокрой, искусанной нижней губе, размазывая слюну и кровь. — Всё сделаешь? — переспрашивает он с опасной усмешкой. — Громкое заявление, Юнхо. Ты и так уже всё делаешь. Ты принимаешь, терпишь, кричишь очень красиво, как никогда со мной. Чего же ещё? — Хочу кончить… для тебя… — расплавленный болью и химией разум выдаёт самое постыдное. — Позволь… отдамся… полностью. Хонджун замирает вместе с пальцами на окровавленной губе Юнхо и хочет придушить его прямо сейчас. Он медленно выпрямляется, отрывая взгляд от разбитого лица под ним, и поворачивает голову к Сонхва. Тот ещё движется внутри Юнхо со сбитым ритмом. — Кончай в него, — гремит Хонджун. — Кончай, Сонхва. Я хочу видеть, как ты его заполняешь. Логическое завершение акта, который должен быть сыгран до конца. Хлипкая дамба, что сдерживала в Сонхва животную потребность, рушится под тяжестью приказа и тела Юнхо, что судорожно сжимается вокруг него, будто умоляя о последнем милосердии. Он издаёт низкий стон из самого нутра, и движения теряют весь свой вымученный контроль, становясь резкими и хаотичными. Словно пытаясь заполнить каждую трещину, которую сам же и создал, он вбивает себя в Юнхо, что тот кричит, но крик заглушается гулом вибратора, что Сонхва, теряя голову, прижимает ещё сильнее. Сонхва кончает в судороге освобождения всего, что копилось в нём за вечер — и жестокости, и жалости, и возбуждения, и любви, которая в этот момент неотличима от ненависти к себе. Он выдыхает, уткнувшись лицом в шею Юнхо, изливая в него горячие, липкие потоки. Юнхо чувствует это изнутри и отвечает слабой судорогой, последней попыткой чего-то достичь. И всё замирает. Сонхва обвисает на нём, вибратор выпадает из ослабевшей руки и глухо падает на простыню, замолкая. Сонхва держится за талию Юнхо, будто не хочет отпускать даже сейчас, потому что чувствует что-то неладное. Хонджун наблюдает за сценой завершения с непроницаемым лицом, но глаза горят тем же холодным пламенем. Он ждал этого. Ждал, когда Сонхва сыграет до конца, исчерпает себя, оставит Юнхо разбитым, помеченным и пустым, но так и не достигшим своего предела. Теперь его черёд. — Довольно, — произносит он. — Ты получил своё. Он мой, как он и просил. Теперь отойди. Оставь его мне. Сонхва не хочет двигаться. Его тело, разум, извращённое сердце кричат против этого. Он только что кончил в него и хочет лежать так вечно, чувствуя угасшую пульсацию внутри. — Хонджун, я… — начинает он. — Я сказал, отойди, Сонхва, — повторяет Хонджун, сжимая его плечо чуть сильнее. — Ты выполнил свою роль идеально. Теперь моя очередь. Его «полностью» принадлежит мне. Разве не так, Юю? Последнюю фразу он бросает, не глядя, но Юнхо, услышав своё имя, еле кивает, мутными глазами ища Хонджуна в полумраке, неспособный ни на что, кроме послушания. Недовольно фыркнув, он заставляет ослабевшие мышцы работать и с мучительной нежностью выходит из Юнхо. При этом измученный Юнхо слабо вздрагивает, словно у него отняли последнюю опору. Сонхва сползает с кровати, как вдруг ноги подкашиваются, и он опускается на колени рядом, утыкая лицо в руки на кровати. Но когда находит силы поднять голову, он видит, как Хонджун занимает его место. Опустошённый и покрытый потом и их общими следами, Сонхва прожигает Хонджуна голодными, ревнивыми, полными немой ярости глазами. Он был всем для Юнхо. Хонджун игнорирует его взгляд и неспеша расстёгивает брюки, раздеваясь не полностью, лишь освобождая своё напряжение, которое всё это время было скрыто тканью, — твёрдое, требовательное, лишённое какой-либо поэзии. Он подходит к краю кровати, туда, где лежит беспомощный, открытый, залитый спермой Юнхо. — «Для тебя», — повторяет он слова Юнхо, растягивая губы в лишённую тепла улыбку. — «Отдамся полностью». Ты понимаешь вес этих слов, Юнхо? Полностью значит не только твоё тело, которое уже и так ничего не стоит. Ты отдаёшь мне право решать, получишь ли ты облегчение, или будешь гнить в этом состоянии вечно. Он кладёт ладонь на живот Юнхо и давит, чувствуя, как под кожей дрожат перегруженные мышцы. — Хочешь кончить? — спрашивает Хонджун у самого уха. — После всего этого? После того как ты кричал, как сука, вымаливая это у Сонхва? Думаешь, ты это заслужил? Юнхо не знает правильного ответа. «Да» будет наглостью, «нет» — ложью. Хонджун не тратит времени на подготовку, ни масла, ни ласки. Он пользуется тем, что уже есть — влагой, оставшейся от Сонхва, и той абсолютной, вымученной податливостью, которую создали боль, химия и предыдущее проникновение. Он становится между его ног, отодвигает их шире грубым движением, и входит в него. Его ритм не похож на ритм Сонхва. Он не играет на контрастах, не тянет, не мучает — берёт то, что, по его мнению, принадлежит ему по праву. Глубоко, мерно, с железной, неумолимой регулярностью, будто стирая все следы того, кто был здесь до него. Это его Юнхо и ничей больше. Его якобы бывший, который теперь полностью, без остатка, становится его настоящим. Он смотрит в лицо Юнхо и видит, как по нему снова текут безнадёжные слезы. Юнхо напрягается в последней, бесполезной попытке сопротивления, которое тут же тает под натиском Хонджуна. Того, чьих прикосновений он когда-то жаждал, чьей холодности он пытался добиться. Теперь он берёт его без нежности, без прелюдии, просто потому что может. — Нравится? — шипит Хонджун. — Нравится, как он тебя размял для меня? Как подготовил? Теперь ты идеален. Сонхва на коленях у кровати сжимает кулаки. Тело Юнхо, уже такое знакомое, такое близкое, принадлежит другому, а его семя, ещё тёплое внутри, вытесняется и смешивается. Жгучая ревность пожирает его изнутри. — Хонджун… — норовит остановить его Сонхва. — Молчать! — бросает Хонджун, не прерывая движений. — Наблюдай, как он принимает своего настоящего хозяина. Он меняет угол, входит ещё глубже, и на этот раз Юнхо издаёт тонкий, свистящий звук, опуская руки вдоль тела и стискивая ткань простыни. — Проси, шлюха, — приказывает Хонджун. — Проси меня, как просил его. Юнхо лишь качает головой, жалобно морщась. — Умоляй! — Хонджун хватает Юнхо за подбородок, сжимая в пальцах и заставляя смотреть на себя. — Я хочу слышать! Хочу, чтобы он слышал! Слёзы текут по вискам Юнхо, попадая на губы Хонджуна, и он давит из себя хриплый шёпот: — Хон… Хонджун… пожалуйста… — Пожалуйста, что? — настаивает Хонджун, теряя контроль над собой. — Пожалуйста, что, Юю? Кончи в меня? Возьми меня? Что?! — Всё… — плачет Юнхо. — Дай мне всё. Впившаяся в подбородок Юнхо рука ослабляет хватку, скользит вниз по потной шее, по ключице, и опускается между их тел, обхватывая член Юнхо. Он почти не узнаёт его на ощупь — перевозбуждённый до боли, влажный от смазки, пульсирующий в такт бешеному, но ослабевающему сердцебиению. Хонджун сжимает его у основания. — Ты хочешь всё? — Хонджун входит глубоко, задевая то перегруженное место внутри, и в тот же миг проводит большим пальцем по раскалённой, скользкой головке. — Тогда получи от меня. Кончи, когда я тебе разрешаю. Кончи, потому что я этого хочу. Юнхо не может больше мыслить, слова Хонджуна теряются, не успевая достичь мозга и обрести смысл. Властное проникновение стирает всё внутри, пока безжалостная рука на его члене выжимает, требует, вымогает. Тело, уже доведённое до предела и за его грань, начинает сдаваться. Бёдра судорожно подрагивают, стопы трутся о простыню. В горле клокочет непрерывный стон, словно предвестник конца. — Сейчас, — командует Хонджун и входит в него в последний раз, до самого упора. — Отдай мне последнее, что у тебя осталось. И Юнхо кончает и видит только черноту, которая наконец-то накрывает его с головой. Сперма вытекает слабыми толчками, смешиваясь с потом на животе и на руке Хонджуна, смываясь и теряясь в общей липкой массе. Хонджун наблюдает за этим, не шелохнувшись, и чувствует последние содрогания внутри Юнхо. Собственное, холодное и яростное возбуждение находит свой выход снаружи. Он небрежно выходит и обдаёт внутреннюю поверхность бедер Юнхо горячими, густыми каплями, как физическое доказательство того, кто здесь был последним, кто довёл до конца, кто владеет на самом деле. Он тяжело дышит, опираясь руками по обе стороны от головы Юнхо, глядя в глаза, в которых ничего не осталось. Хонджун встаёт, поправляя одежду, но в глубине глаз ещё тлеют угли того темного, бездонного удовлетворения. — Уберись тут, — бросает он Сонхва. — И приведи его в порядок. Утром он не должен ничего помнить, кроме того, что я ему позволю. Сонхва буквально срывается с места, как только Хонджун отступает от кровати, и садится на край матраса. Руки, что только что причиняли боль, дрожат в воздухе над телом Юнхо, не смея прикоснуться, боясь сделать ещё хуже, нанести новый урон этой разбитой посуде. Сонхва выпрямляет длинные рукава рубашки, вытирая ими заплаканное любимое лицо, смахивает следы насилия, счищает ладонями, будто пытаясь стереть сам ужас произошедшего, свидетелем и участником которого он был. Сначала грубыми прикосновениями он трёт кожу, что и так воспалена и болит, оставляя на ней новые красные полосы. Но вскоре, увидев, как Юнхо слабо морщится под этой «заботой», как его тело съёживается, Сонхва ломается. Впившись в холодные, липкие от пота и слёз плечи Юнхо, он прижимается к нему всем телом, пытаясь своим теплом заткнуть чёрную дыру опустошения, что зияет внутри него, или же согреть, защитить, спрятать от всего мира, от самого Хонджуна, от собственных глаз. — Юю, — шепот срывается, прерывается рыданием, которое он давит в горле. Сонхва целует его в висок, в щёку, в уголок неподвижного, ничего не выражающего рта, ощущая солёный, металлический привкус. — Юнхо, милый, я здесь, это я, Сонхва, я тут, я с тобой, прости, прости меня, я не хотел… ты же знаешь, я никогда не хотел тебе зла… ты же мой, ты же мой самый… мой мальчик. Бессвязные слова льются потоком, полные удушающей любви, что заставила его стать орудием пытки. Он гладит его по волосам, сметая влажные пряди со лба. — Я вымою тебя, ничего не останется, ты будешь чистый, как прежде, — он бормочет, прижимаясь щекой к тёмной макушке, но до последнего не позволяет себе плакать, он должен быть опорой, что осталась в их рухнувшем мире. — Забудь, забудь всё, это был кошмар, просто кошмар, он кончился, я тебя не отпущу, я никогда больше не позволю, ты мой, ты мой хороший, мой сильный, мой прекрасный Юю… Сонхва чувствует, как Юнхо продолжает мелко, беспрестанно дрожать, несмотря на все его усилия. — Тепло, тебе нужно тепло, — лепечет он, натягивая на него сброшенное одеяло, укутывая его, хотя сам прекрасно понимает, что холод идёт изнутри, и никакое одеяло его не достанет. Он прижимается к нему и продолжает шептать прямо в кожу в шею, слова смешиваются с поцелуями, с обрывками фраз, с клятвами, которые он уже нарушал. — Я люблю тебя, слышишь? Я люблю тебя больше всего, больше жизни, больше себя, прости, что позволил, прости, что не остановил, я слабый, я ничтожный, но для тебя… для тебя я буду сильным, я буду всем, я стану твоей стеной, твоим воздухом, он больше не тронет, я убью его, если он посмотрит на тебя, я… Он замолкает, потому что понимает, что это ложь. Он не убьёт Хонджуна, не сможет. Он часть этой системы, этого треугольника, где он — и палач, и утешитель, и жертва одновременно. Его любовь отравлена, забота запоздала, нежность оплачена часами мучений. Сонхва гладит Юнхо по спине, чувствуя под пальцами каждый позвонок, и ему кажется, что он держит на руках разбитую, драгоценную вазу, по которой сам же и ударил молотком. — Просто дыши, дыши со мной, — шепчет он, пытаясь синхронизировать своё дыхание с его прерывистыми, неглубокими вздохами. — Вдох… выдох. Вот так… всё хорошо, я с тобой, я никуда не денусь, никогда… Уткнувшись лицом в его шею, Юнхо бесконечно всхлипывает и тянется к теплу, к голосу, даже если этот голос час назад шептал ему «терпи» под аккомпанемент жужжания вибратора. — Мне… холодно… Хонджун стоит у высокой спинки кресла и наблюдает за сценой болезненного примирения, как та самая любовь Сонхва, его верного инструмента и податливого союзника, которую он использовал как болезненную точку давления, теперь оборачивается против самого Сонхва, пожирая его изнутри. И это, пожалуй, доставляет ему такое же удовлетворение, как и вид разбитого Юнхо. Он завершил полный цикл. Он не просто наказал Юнхо за старые грехи, за непослушание, за ту сложную, колючую историю между ними. Он использовал самого близкого ему человека, чтобы это сделать. Они лежат в обломках, связанные личной изощрённой местью, в которой нет ничего простого, ничего прямого, кроме жестокости, направленной точно в сердце обоих. Хонджун мстит Юнхо, заставляя его потерять последнее — веру в доброту Сонхва. Он мстит Сонхва, заставляя его разрушить то, что он любит больше всего. Хонджун мстит самому себе за то, что одним зимним вечером предложил самому лучшему, идеальному и прекрасному человеку в своей жизни расстаться.