Жизнь аутентичной повседневки

      Когда вы застреваете дома на одну неделю летних каникул. И этот кто-то это ты и твой близнец с пометкой «ебанутый». Становится до боли в животе скучно.       Хотя нет. Постойте. Боли в животе, скорее всего, вызваны просроченными пайками, что он нашёл когда-то и где-то в шкафчике на кухне возле помойки, под раковиной.       Ну так вот. Что он там говорил о скуке?       И чтобы скуки не было, надо делать дело. Вот Аарон и делает. Уместился возле полочек под телевизором и перебирает видеокассеты, критично оглядывая каждую. Он понимает, что мать подсунула им даже не свинью, а огромного и жирного хряка. Эта женщина избавилась абсолютно от всего нормального! Не осталось даже слезливого Титаника, над которым мать любила лицемерно повыть, находясь под наркотическим угаром, и Крестного отца, который та ставила исключительно на фон, перебивая свои мысли и его крики. Черт, это ведь даже не была её кассета!       На выбор остаются только нахуй никому не сдавшиеся кинокартины Кевина Смита, записи со свадьбы дяди и тётки (Эндрю очень расстроился, не обнаружив там достойного компромата для шантажа) и его же проклятые записи со школьных занятий в виде вспарывания брюха склизкой лягушки. Какая бедняжка. Именно поэтому сегодня они смотрят документалку про экологию.       Спасибо, мам, за то, что сохранила им именно эти кассеты.       И пошла нахуй.       На экране отображается море, пока по воде расползается тёмное нефтяное пятно. Диктор крайне обеспокоен за судьбы бедных морских обитателей, захлёбывающихся под слоем смоляного масла. Интересно и познавательно одновременно. Но лежать на пружинистом диване, прощупывая ногами бедро Эндрю, намного занимательнее. Ну да, ведь чужие раздражённые вздохи полностью перекрывают многострадальные вздохи о состоянии Тихого океана.       Бедные рыбки, плавающие среди радужных всполох бензиновой лужи. Они блестят на солнце, и Аарон задумывается о том, как бы это выглядело на нём? Блестящая от масла кожа и разноцветно-черные капельки в волосах. Дешёвая ядовитая порнуха, мальчишке-наркоману подстать.       Но он бы не поплавал там. Разве что за пачку Валиума.       — Ты всё равно бы там отравился, заболел и умер. Ты на черепашку посмотри.       Он то с Эндрю согласен, но тому обязательно нужно было сейчас подушнить? И Аарон всё равно бы не стал там плавать. Даже за пачку седативного. Он бы просто наебал того придурка, который это предложил и смылся б в восвояси.       Впрочем, Эндрю всё ещё душнит, и Аарон благополучно ему об этом сообщает. Скептично глядя вверх.       — К тому же мы и так больны. Забыл, что мать зачитывает нам перед сном, как молитву?       — Типа вообще? На всю голову?       — Ну да.       — Тогда пускай уже протрет зеркало. И говорит за себя.       — Да, она за всех высказалась.       Диагноз невменяем. Да и плюс неизлечим.       На том и порешили.       Аарона мягко тянут за чёлку и слегка накреняют его голову вниз. Но страх свалится с дивана и увидеть под ним живой труп мамкиного хахаля совсем не хочется. Пускай эта тайна будет оставаться тайной.       И он на самом деле такой врунишка.       Скучно не скучно, а сидеть дома вдвоём довольно классно.       Обычно в таких ситуациях всегда надо искать плюсы. И Аарон – мальчик разумный, плюсы всегда находит.       Обычно, когда так, как сейчас, на диване, когда его волосы под рукой, Аарон думает: и пусть весь мир подождёт, он думает: да идите нахуй все! Все! И в кои-то веки к ним не зайдёт мать и не начнёт своё верещание о том, каких же уродцев та породила на свет. Не будет очередного устроенного на данной почве скандала меж ей и Эндрю. И никто не начнёт трезвонить в домофон с бессмысленными проверками.       Наедине вам практически прикольно.

***

      Третий день заканчивается так же, как и два других дня, и также, как закончится четвёртый.       Они продолжают втыкать в убогую экологическую документалку.       Ну как, они уже досмотрели её, затем пересмотрели ещё раз и ещё раз. Потом запустили по приколу, задом наперёд. И теперь Аарон дремлет. Иногда косясь на Эндрю: завернутого в свои мысли, как угорь в порванный гондон.       Хорошо, что Эндрю не всесилен. И мысли его прочесть не в силах.       А живот крутит от скуки.       Хотя до этого скорее доводит просроченные соленые огурцы в банке. Они уже давно забыли о том, что считается здоровой пищей, и грызутся за пачку орешков на этой кухне, подобно енотам на свалке. Но они, конечно же, выглядят куда опрятнее.       «Откуда такие мысли, Аарон?»       От туда же, откуда и чайка, обмотанная цепляющим всякий мусор леской.       То есть с помойки.       А живот крутило не спроста. И теперь его ломает пополам. Холодный стульчак под ладошками, на корне языка – привкус рвоты, и живот раз за разом сводит болезненной судорогой, заставляющей стошнить ещё унцией желудочного сока. Давно он так не блевал. Как будто вся скверна вышла.       «Точно вся?»       Нет, дури в его голове ещё много.       Эндрю выражает своё беспокойство словами о бесполезном переводе орешков и поглаживающей его по спинке руке. Ого, как оказывается, кости видно.       — Ты отравился?       — Нет, с чего ты взял?       Никто не просил тебя констатировать факт.       Может, и не отравился. А так просто передознулся слегка.       Тем не менее, они всё ещё на диване. Перевираются обзывалками, разбавляя их «Алабамскими шутейками». Мать от такого схватилась бы за сердце.       Крабик тянет в клешни обугленный бычок. И Аарон, проведя аналогичное сравнение, указывает на чужое сходство. Забавно, правда, получается только тогда, когда в лицо прилетает подушка.       Чайка садится прямо под трубу, и на неё неожиданно негаданно немедленно выливается литр маслянистых отходов. Какое у неё, наверное, разочарование.       Какое непозволительное отсутствие сосредоточенности!       Обзывалки же превратились в затрещины на затылке, а затрещины – в лещи.       Птица верещит, и они ей вторят подстать, когда перепалка переходит за грань обычного боя на подушках. Чайка орёт, Аарон хохочет, ведь оказывается, что он выблевал не всё, а Эндрю сквернословит отборным матом. Особенно тогда, когда не позволяет другому приложится вниз головой об пол с дивана. Невыносимо, беспроигрышно. А на бледное лицо, наконец, возвращается краска.       Как маслом полоснуло.

***

      Когда Аарон выходит из ванной, в гостиной никого нет. Только ползут титры по запутавшемуся в сетях дельфину. Местечко на диване совсем ещё тепленькое, и в его голове быстро складываются два и два.       — Ебаная ты свинья, Эндрю!       Он бежит по ступенькам вверх и ломиться в свою бывшую только его комнату.       Открыто. Никакой бдительности.       Но его кровать уже выпотрошена, а оконная рама открыта. Эндрю как раз выдыхает через неё едкий табачный дым. И на этот раз он проигрывает. А его лицо дорогого для Эндрю стоит.       Ну вот, отлучился он на минутку, а тот, видимо, давно что-то да подозревал. Он же в этом доме не один и бла-бла-бла, а не поебать ли тебе, Аарон. А вот и не поебать.       — Свинья. — Повторяет с удовольствием и рычанием из нутра.       Аарон даже проверять не станет. Не будет он так унижаться и выискивать последние незамеченные Эндрю пакетики. Понимает ведь, что всё им вычищено подчистую.       — Что? Будем дезинфицировать и вытравлять всю грязь из друг-друга?       — С помойки у нас тут только ты. Ты ж в ней и прожил большую часть.       — Это ещё не ясно, с какого притона притащился ты, раз таскаешь в себе никотиновую зависимость.       Этому диалогу и наглой усмешке столько же лет, сколько их умению говорить. Конечно, они никогда не повторяются слово в слово. Они в этом хороши. Как и во всём где расстояние между меньше метра.       Кажется, Аарон уже придумал, как насыпать в домашнее блюдо достаточно перца.       Впереди не двор, а рассадник кустарной нечисти, давненько никем не стриженной. За окном тропка и фонари, пустой сквер для собак, ободранный забор, за которым прячется дорога. Свобода пахнет бензином и сернистыми выхлопами, звуча симфонией гудков. Тихо, как из-под шести футов земли. Как с полтора метра до чужой пачки сигарет и как пять секунд до её полёта.       Как и Аарону. Вниз до бесконечности из окна. Особенно с помощью кого-то уж очень обозленного.       — Какая ж ты паскуда, Аарон. — Слова никоим образом не цепляются в голове. Аарон цепляется только за оконную раму и подоконник. С инстинктом выживания в столь неординарных условиях.       Убить его пытались только дважды. А это уже третий.       В голове темнеет, в груди разливается нефтяное пятно. И весь мир вдруг переворачивается вокруг уходящей из-под ног опоры.       — Ладно-ладно! Эндрю, прости! Слышишь? Я извиняюсь! Просто прекрати, блядь!       Вот и всё. Аарон Миньярд доблестно будет убит в нежном возрасте четырнадцати лет. А Эндрю, как совершивший сие братоубийство, всё равно сумеет извернуться и выйти из этого в плюсе. Скажет, мол: «я простой волонтёр».       Все посмеются, мать ахуеет, а Аарон поплачет, но в целом всем будет поебать. Отсюда и до неба.       Всегда так было.       Но земля больше не мельтешит перед глазами, как предзнаменование судьбы. Теперь Аарона перехватывают за талию, волоча вглубь комнаты, как мешок. И он и вправду рад, что сухая грязь – не последнее, что он увидит в этой жизни. И что для Эндрю его жизнь все-таки не равноценна одной пачки дешёвого курева.       — Дебил полудурошный.       Аарон счастливо, неприкрыто тихо хохочет под нос, дергая ногами. Но это скорее от нервов и пережитого стресса. Оконная рама, ударяясь, дребезжит в такт, пока он руками обвивает дурно пахнущую ацетоном и табаком майку.       — Это ты меня, блин, сейчас убить собирался. Кто тут ещё полудурошный?       Воздух перекручивается в лёгких, и они наполняются ватными завитушками, пока Эндрю снова перехватывает его под рёбра. И теперь Аарон вроде бы стоит, но земля, не будь рук Эндрю, ушла б из-под ног. Всё ещё ничего нового. Он висит, а другой смотрит на него из под отросшей чёлки тем взглядом, который Аарон не поймёт, но на вкус будет отдавать пенопластом. Так сделано нарочно.       Всё как на бумаге. Всё, как говорила мама. Независимый Эндрю и его близнец второсортного плана из каста героев. На автора таится обида.       — Ты, блядь, блюешь третьи сутки! И только попробуй сказать, что это из-за просроченной тушёнки.       Как будто Аарону только показалось, что ему не поебать. Как будто ему сейчас что-то ещё кажется, и он не понимает ничего, даже то, что внутри. А тушёнка ведь и вправду просроченной оказалась. В ней были личинки.       — Что ещё мне с тобой делать?       — А что хочешь?       Эндрю замирает, и вместе с ним застывают маслянистые разводы радуги. Застывают также комната, воздух снаружи и белый шум в телике за компанию. Эндрю не двигается, и у Аарона остаётся только два ощущения: тяжёлый, непонятый и никак не расшифрованный взгляд и то, как подозрительно быстро происходит слюноотделение.       Эндрю со всей любовью бросает его на пол. Как грубо.       — Телик посмотреть. Без твоих желудочных выкрутасов.       Когда он спускается, Эндрю уже сидит у проигрывателя и, закинув ноги на спинку, мотает момент с черепашкой на плёнке.       Мир вроде как снова начинает дышать.       Пока черепашка в зеркале телевизора заползает в пластиковый пакет.

***

      Теперь они оба лежат на прогнутом диване, спихнув все подушки на пол для большего пространства. У них, наверное, за последние дни развилась апатия и клиническая депрессия или что-то в этом роде. Иначе ведь и не описать преследующую их пару дней отчуждённость от мира сего.       И как всегда, вместе.       Лежат вот тоже вместе. И это какая-то запредельная близость. Даже кассеты с записями школьных экспериментов не настолько близки. Зато кассеты с фильмами Кевина Смита всё ещё кажутся дерьмом, но они всё равно ведь пересматривают их иногда.       А сейчас на экране показывается только тушка выброшенного на берег кита. Пока под щекой бьётся чужое сердце. Надо же, оно у него всё-таки есть!       Всё, как он мечтал.       Хотя реализация – отстой. Так что отмена желаний.       Но полежать вот так всё ещё довольно прикольно. От них несёт химикатами. Может быть, так пахнет мусорное пятно в океане или птицы, захлебывающиеся нефтью. Ебаные рыбки в хуево снятом конце света, но всё равно вызывающее полное погружение.       Хочется спать. Аарону даже кажется, что его гладят по спинке. Руками так ещё проводят прямо по лебединому изгибу плеч.       Зарывается носом в чужую одежду, как когда-то зарывался в собственные колени. Это непривычно, но он делает то, что привык. Как всегда, впрочем.       Выступающие из белого шума кости кораллов бледнеют. В голосе нет никакой уверенности. Совсем. И они продолжают молчать.       Бедный китенок на записи давно не живёт. Но людям всё равно надо от него избавиться, а другим – посмотреть на представление.       Мерзкое, мерзкое всё. Но сил не хватает даже на то, чтобы это достойно выразить.       — У нас ничего не будет нормально.       Аарону кажется, что динамита как-то многовато. И он уже не понимает, чье сердце на самом деле сейчас бьётся в груди.       — Но у нас всё будет хорошо.       Виска касаются сухие губы. Нефть внутри загорается агонией нежности.       И теперь хочется что-то понять. Или сделать выводы. Наверное, хочется поверить во вселенную, простить и отпустить ей все грехи. Пока Эндрю задумчиво перебирает его светлые пряди волос, пропуская их клубящимся дымом меж пальцев.       Всё делается ради эффектного взрыва тушки кита и чужого сердца под щекой. Расползающееся теплотой ядерных отходов.       Ошмётки внутренностей нисходят с небес, как забавная пост ирония судьбы и небесная кара.