Закат в позолоте

      — Цаньцю, непоседливый ты ребёнок, — она качает головой, но улыбается, а беспечный мальчишка сияет — знает, что отчитывают его не всерьёз, — равнялся бы на товарища! Уж князь Аньлэ никогда не упрашивал своего наставника провести ему лишнюю тренировку с мечом вместо урока морали…       — Не стоит ставить меня в пример, Ваше Величество, — ответная лёгкая улыбка: в меру скромная, в меру благодарная. — Его Высочество необычайно одарён в боевых искусствах. Я, хоть и владею клинком, никогда не мог похвастаться тем же.       — Видишь, матушка, Аньлэ тоже считает, что у меня талант! — он почти подпрыгивает, радостно смеётся; вокруг него разлетаются солнечные брызги — он всегда такой. Шумный, беззаботный, вечно счастливый. Золотой ребёнок.       — Но ведь ты будущий правитель, а не воин! — притворно хмурится, а сама на сына нежно поглядывает, будто незаметно, что любуется. Гордится.       — Хороший правитель должен быть отличным воином! — блестяще парирует юноша, ничуть не самодовольно: просто очень рад, что вовремя вспомнил подходящую фразу. Солнечный луч на миг сверкает на золотом обруче, прохладный ветерок, словно решив поддержать наследника, картинно развевает ему волосы.       Он давит порыв передёрнуть плечами. Зябко.       — Но не только же, — непреклонно пытается напомнить она сыну, но тот уже оборачивается на оклик:       — Ваше Высочество! Вас просит к себе государь!       — Матушка, я скоро вернусь! — запоздало бросает через плечо, уносясь прочь. Вопиющее нарушение придворного этикета, но ему — позволено.       — Ну вот что с ним делать? — она всплёскивает руками, улыбаясь уже озабоченно.       Смотрит вслед сыну, не на него. Это риторический вопрос? Или ему нужно ответить?       — Ваше Величество, вам не о чем переживать, — всё-таки рискует он. Почтительно опущенный взгляд, в голосе — сугубо участливость. — Его Высочеству нет и семнадцати, ему пока нет нужды печься о государственных делах.       — В свои семнадцать ты уже заседал в совете, — мягко замечает она. Почему это звучит как упрёк?       «Я знаю. У меня и в голове было что-то ещё, кроме желания махать оружием с утра до ночи».       Ждёт, что он возразит? Так нечем.       — Советник Фан Синь — прекрасный наставник, — уклончиво уходит от обсуждения их с принцем различий. — Он непременно обучит Его Высочество всему, что должен знать император.       — Цаньцю очень уважает своего наставника, — помедлив, она кивает. Золотистые блики скользят по глади дворцового пруда.       Сам он советника опасается. Он запросто читает людей по глазам, по малейшим движениям лицевых мышц, но Фан Синь… непонятный. И не только серебряная маска тому виной — взгляд у советника тоже непроницаем, как и чёткие, будто нечеловеческие движения. Порой ему кажется, что Фан Синь — такая же фальшивая кукла, как и он сам, только её создатели задумали не угодливой и любезной, а бесчувственной и неприступной. Как он относится к самому Аньлэ, тоже неясно. Они ведь толком и не общались; пару лет назад советник вдруг спросил у него, почему часть его одеяний цвета цин — Аньлэ растерялся. Он не был готов, что кто-то поинтересуется, не продумал ответа заранее, и рискнул сказать вроде лояльно настроенному к Сяньлэ Фан Синю правду: что для родственных ему семейств, восходящих корнями к древней династии, этот цвет был фамильным, и он таким образом чтит память предков. Советник лишь кивнул, словно принимая к сведению, и бесцветно обронил: «Лучше не отвечай так больше, если не хочешь проблем». И как следовало воспринимать этот внезапный совет?       — И всё-таки я была бы спокойнее, если бы, когда Лан Цаньцю взойдёт на престол, ты занял при нём место советника, — неожиданно произносит она, разворачиваясь к нему. Она ни к чему не обязывает, это обычный разговор, но смотрит прямо в глаза, приковывает взглядом серьёзным, испытующим — какой реакции ищет? Восторга? Он не настраивался заранее; не уверен, что сейчас сможет изобразить правдоподобно. Любую эмоцию он выдаёт, лишь хорошенько обдумав; сейчас ему предлагают слишком значимое — и даже опомниться времени не дают.       Советник… По сути, та же власть — но бескровная и безопасная. Цаньцю доверчив и импульсивен, им легко управлять — знай, дёргай себе за ниточки, веди в нужную тебе сторону. Отступись от своих безумных намерений, хватайся за возможность остаться честным человеком, пока не поздно, Аньлэ — соглашайся.       А что бы на это сказал он?       Его сейчас здесь нет, но Аньлэ так его изучил, что может без труда вообразить: если выложить ему предложение государыни, он… наверняка хрипло рассмеётся, по меньшей мере, весело оскалит в ухмылке острые зубы: «Усадить на трон своего недалёкого отпрыска, самозваного принца, а за его плечом поставить дрессированного наследника настоящей благородной династии? Как… мило. И удобно, не поспоришь».       Он никогда не осуждал Аньлэ за сомнения; как-то, раздражённо фыркнув, он бросил что-то вроде: «Конечно, сомневаешься, ты же живой». Аньлэ запомнил, хоть и не был до конца уверен, что истолковал верно: звучало немного как… зависть.       Не осуждал — но раз за разом освобождал от них. В этот раз он, всезнающе усмехнувшись, тоже безошибочно, болезненно ткнул бы в самую суть: «И как, тебе этого было бы достаточно?»       Он тоже прекрасно его изучил.       Не было бы. И никогда не будет.       И честным человеком ему в таких условиях не стать.       — Не думаю, что это хорошая идея, Ваше Величество, — он может собой гордиться: безукоризненно учтиво, с полупрозрачным, но отчётливым оттенком виноватого сожаления. Тщательно выверенный поклон — можно наконец спрятать взгляд и едва уловимо выдохнуть. — Моё происхождение…       — Происхождение советника Фан Синя не мешает ему занимать эту должность, — она перебивает, ей можно, ей всё можно… а когда что-нибудь станет можно ему? Золото в её волосах, на её шее сияет в предзакатном солнце так, что отражённые блики слепят даже опущенные глаза.       — Советник никогда не подтверждал, что происходит из Сяньлэ, — осмеливается он мягко возразить. — Только это защищает его от прямых нападок за явное расположение к нашему народу. В моём же случае… — он вновь не успевает закончить фразу.       — Понимаю, — обрывает его государыня. Во взоре сквозит откровенная досада. — Мне жаль, что пока всё так, Аньлэ.       Он вновь почтительно кланяется, скрывая лицо. Легко сочувствовать гонимому и презираемому, когда ты на вершине.       Позабыв, что его гонят и презирают из-за тебя.       — Я верю, со временем всё станет иначе, — дипломатично выдаёт он приторную, омерзительную ложь — лозунг нынешней политики государя.       — Да помогут нам Небеса, — рассеянно отвечает она, наблюдая за снующими рыбками в пруду. Золотыми, конечно же.       Он и сам обёрнут ими в золото, как старинная дорогая игрушка.       Она вновь поворачивается к нему, легко улыбается. Глядит с любопытством.       — Аньлэ, почему ты носишь зелёное?       Он непринуждённо поднимает уголки губ в ответ, принимая игру в светскую беседу.       — Мне говорили, что цвет цин подходит к моим глазам.       Чуть наклоняет голову, пробегает по нему оценивающим взглядом — и ласково смеётся.       — Тебе не соврали.       Закатные лучи горят в её золотых украшениях кровавыми отсветами.