Феномен Л. Протокол N1

И снова этот едкий запах в лазарете – страх стал химическим, ощутимым. Донован что-то яростно выводила в журнале, когда тень упала на разворот. Лэйн стояла в дверях, бледнее обычного, пальцами впиваясь в косяк, будто ища точку опоры в плывущем мире. – Что? – отрывисто спросила Донован, не поднимая головы. Чернильная клякса расползалась по бумаге от резкого нажима. – Тошнит, – просто сказала Лэйн. Одно слово, тяжелое, как камень. Не просьба о помощи. Констатация факта. Донован наконец взглянула на неё. Взгляд был оценивающим, клиническим. Сканирующим. Она искала признаки: расширенные зрачки, потливость, тремор. Ни тени сочувствия – только холодный интерес диагноста, в чьём организме зародился уникальный паразит. – Утреннее недомогание. Классический симптом, – её голос был нарочито плоским, буравящим. – Поздравляю, Мадонна. Лэйн вздрогнула, будто её ударили этим словом. – Что? – прошептала она. – Мадонна. Богородица. Носительница непорочного зачатия, – Донован отложила ручку, её губы искривились в чём-то, что должно было сойти за улыбку, но было похоже на оскал. – История повторяется. Только вместо голубя и благой вести – я, радиационный фон и полное отсутствие логики. Вышло куда правдоподобнее, если честно. В нашем-то мире. Ирония висела в воздухе, густая и ядовитая, как смог. Лэйн сглотнула горький комок, подкативший к горлу. Не от тошноты. От этого тона. От этого взгляда. – А ты тогда кто? – голос её стал тихим, почти беззвучным, но каждое слово било точно в цель. – Святой Дух? Донован резко щёлкнула авторучкой, снова и снова, нервным, механическим движением. Звук резал тишину. – Я – единственная, кто пытается это понять, а не искать библейские параллели в учебнике по биологии для сумасшедших, – отрезала она. Но в её глазах, на миг, мелькнуло что-то острое, почти паническое. Ведь это она сама провела эту проклятую аналогию, лёжа без сна. И её это бесило. Бесило до дрожи. – Наука не работает с чудесами. Она их вскрывает. Препарирует. — Тогда вскрой и пойми, — хрипло выдохнула Лэйн, закрывая глаза. — Только, ради всего святого, Донован… сделай это быстро. Потому что я не вынесу, если это продлится девять месяцев. Я не вынесу даже девяти дней. «Девять месяцев». Срок, прозвучавший как приговор. Донован замерла. Её взгляд упал на журнал, на столбец цифр: уровень ХГЧ, прогестерона, кортизола. На чистый лист, где она собиралась чертить график роста. — Девять месяцев — это стандартный срок для человеческой беременности, — сказала она, и голос её снова стал гладким, словно она читала лекцию. — Учитывая аномальные темпы деления клеток, которые я наблюдала на вчерашнем микроскопическом срезе, процесс может быть экспоненциально ускорен. Но наверняка мы не знаем. «Мы». Она сказала «мы». Как будто они были командой. Как будто Лэйн добровольно участвовала в этом. — Я не хочу быть твоим экспериментом, — прошептала Лэйн, открывая глаза. В них не было слёз. Только пустота, глубокая и бездонная. — Я хочу, чтобы это закончилось. Донован встала. Подошла к шкафу с препаратами. Не спеша достала шприц, ампулу с прозрачной жидкостью — витаминный коктейль, седатив. — «Хочу», «Не хочу» — понятия субъективные, — сказала она, набирая раствор. Игла блеснула под тусклым светом. — А объективная реальность такова: в тебе развивается уникальный биологический феномен. Прервать его сейчас — всё равно что сжечь единственную книгу, в которой может быть инструкция по выживанию. Ты можешь ненавидеть меня. Можешь ненавидеть себя. Можешь ненавидеть это… существо. Но ты будешь его вынашивать. Потому что альтернатива — это не просто твоя смерть. Это слепота. Навсегда. Она повернулась к Лэйн со шприцем в руке. Не угроза. Предложение, от которого нельзя отказаться. — Рукав закатай, Мадонна, — прозвучало безжалостно тихо. — Пришло время для причастия. Лэйн посмотрела на иглу, потом в глаза Донован. В этом взгляде не осталось ни иронии, ни боли. Только ледяное, безмолвное понимание.