Клуб секса и магии

Гермиона не смогла забыть ту ночь. Не могла выкинуть из головы его голос — низкий, медленный, как зелье, которое греется на слабом огне, обещая раскрыться только тем, кто умеет ждать. Не могла забыть, как сидела на его коленях — и как он не двинулся, не дернулся, не воспользовался, а смотрел на неё с тем особым взглядом, в котором было и желание, и презрение, и самоконтроль, как у мужчины, что слишком хорошо знает себя и знает, что будет потом. Слишком хорошо. И это злило её. Возбуждало её. Сводило с ума. Она пришла к нему через несколько дней. Не ночью. Вечером. Почти по-деловому. Почти. Он был в своей лаборатории — в подвале восточного крыла, где воздух пах не пылью, а смолой, дубовой щепой, тмином, редкими порошками. Здесь всё было другим: тише, темнее, глубже. В этом месте зелья казались живыми, а время — медленным. Снейп стоял у котла, как всегда — точно, выверенно, спина прямая, движения экономные. Он услышал её шаги, но не обернулся сразу. — Грейнджер. Ни приветствия. Ни вопроса. Только имя. Как диагноз. Как заклинание. — Профессор, — ответила она, входя. Теперь уже — с вызовом. Он бросил щепоть блестящей пудры в котёл. Раздалось ш-шшшш…, и воздух заполнился ароматом перечной мяты. — Вы снова здесь. Полагаю, это не по делу. — Я думала… — начала она, и голос дрогнул. — Я надеялась, что в ту ночь мы… — Что? — Он повернулся. Его лицо было спокойным. Даже усталым. Но глаза — цепкие, пронизывающие. — Что вы надеялись? — Что вы… прикоснетесь ко мне. Он шагнул ближе. Лицо в полумраке стало ещё резче, острее. — После всего, что вы видели? После того, как я позволил вам уйти? Она сжала кулаки. — Именно потому. Я думала об этом. Постоянно. Он подошёл вплотную. Настолько, что между ними не осталось воздуха. Но всё ещё — ни одного прикосновения. — Вы, как и все, не понимаете, что значит удерживаться. Вы знаете только жажду. Голод. Одержимость. — А вы что знаете? — прошептала она. — Только отказ? Он задержался. И вот тогда, впервые, она увидела, как в его взгляде что-то дрогнуло. Что-то неосторожное. Беспокойное. — Я знаю цену желанию, Грейнджер. Знаю, как оно… ломает. Она молчала. Губы разомкнуты. Сердце билось, как будто внутри неё кто-то колотил изнутри. — Пожалуйста, — сказала она. — Я хочу. Я умоляю. Он закрыл глаза. — Нет. Его голос был твёрдый. Железный. Но в нём не было презрения. Только борьба. Сдержанная, едва прикрытая. И тогда она сделала шаг назад. Сняла мантию. Он не двинулся. Она расстегнула рубашку. Ткань мягко скользнула по плечам, оставляя обнажённую грудь. Соски — затвердевшие, кожа — пылающая. Она посмотрела на него — в упор. Он не моргнул. Тогда она медленно, молча, развернулась. Наклонилась к столу, прогнув спину, выставив округлую, гладкую попу. Руки — на столешнице, ноги — чуть врозь. Она стояла так, дыша тяжело, открыто, вызывающе. И голос её стал тише, ниже: — Тогда… отшлёпайте меня. Молчание. Глубокое, как в омуте. Он сделал шаг. Один. Другой. Подошёл сзади. Не касаясь — только дыхание. — Вы… не понимаете, с чем играете, — сказал он. — Я больше не девочка. Я не играю. Он провёл пальцем вдоль её позвоночника — от шеи до копчика. Лёгкое касание. Не ласка. Осмотр. Изучение. — Ты думаешь, что знаешь боль? Она дрожала. Но не от страха. — Я думаю, что хочу её — от вас. Он отступил на мгновение. Потом — вернулся. Резкий шлёп! прозвучал в лаборатории, как раскат. Гермиона вздрогнула. Слёзы выступили мгновенно — не от боли, а от напряжения, от облегчения. От того, что наконец. Второй удар. Третий. Он бил её по ягодицам открытой ладонью. С ровной силой. С паузами. Без бешенства — но со сдерживаемым напором, будто в каждом движении он вымещал всё, что не мог сказать. Она сжимала пальцы на столешнице, её тело гудело, вибрировало. Каждый новый удар — как удар в колокол внутри неё. Бёдра дрожали. Кожа наливалась жаром. — Ты правда хочешь, чтобы я так обращался с тобой? — спросил он после пятого. — Да… ещё. Он продолжил. Десять. Двенадцать. Пятнадцать. Гермиона чувствовала, как открывается. Как исчезают все мысли. Осталось только он, и её кожа, и пульс между ног. Она текла. И знала это. И хотела, чтобы он знал. Наконец, он остановился. Прикоснулся к ней — чуть, нежно, к пылающей ягодице. И прошептал: — Ты — грязная, упрямая, развратная… ведьма. Она рассмеялась сквозь слёзы. — А вы — чёртов бог боли. Он повернул её к себе, держал за подбородок, глядя в глаза. — И ты не получишь большего. Пока не научишься быть терпеливой. Он поцеловал её. Не жадно. Не страстно. Глубоко. А потом — исчез. Как будто и не был рядом. А Гермиона стояла в лаборатории, дрожа, с пылающей кожей и горячей слезой на щеке. И знала: он вернётся. Или она вернётся к нему. Потому что теперь — больше нельзя иначе.