Хозяйка

«Жесток гнев, неукротима ярость, но кто устоит против ревности?»

©Соломон

Вечер ласково начал ложиться на Антеп, наполняя улицы мягким золотом заката. Воздух был тёплым, почти обволакивающим, а легкий ветер приносил с собой запах жасмина и свежевыпеченного хлеба из соседних домов. Машины семьи Корхан остановились у дома Шанлы. Шофёр первым вышел, открыл двери. Серкан и Ферит вышли из машины, оба подтянутые, элегантные, будто сошли с экрана какого-то сериала. За ними — Ифакат, строгая и утончённая, как всегда. И наконец — Халис ага, величественный, сдержанный, с таким видом, будто приехал не свататься, а диктовать судьбы. В это время на кухне в доме Шанлы кипела жизнь. Старшая Суна, уже вся на нервах и с прической, уложенной третий раз за вечер, приникла к окну и, задрав занавеску, выдохнула: — О, Аллах милостивый… — прошептала она, глядя вниз. — Сейран! Иди сюда! Быстро! Сейран появилась на пороге кухни с видом человека, которого выдернули из сна. Она прищурилась: — Что опять? — Смотри! Смотри скорее! Это они приехали! Сейран нехотя подошла, встала за спиной сестры. Глянула вниз. Действительно, возле дома стояли люди. Мужчины в дорогих костюмах, женщины в шикарных одеждах. — Вон тот с бородой — Серкан! Видишь какой красивый? Это мой жених! — зашептала Суна, вся в волнении. — А вот тот, который без бороды — это твой, Ферит. — Она игриво ткнула Сейран локтем. — Тебе повезло, сестра. У него взгляд как у актёра из сериала! Сейран рассмеялась, отступая от окна: — Упаси Аллах. Жених, говоришь… Он сам на вид как будто против брака. — Не дерзи! Может, ты в него ещё влюбишься! Сейран театрально перекрестилась: — Иншаллах, нет. Суна надулась и тут же пнула сестру в плечо: — Ты хоть постарайся сегодня не позорить нас перед гостями. — Я и так подарок. Это вы должны постараться не потерять меня. — фыркнула Сейран и ушла в комнату. Лейла, сидевшая в гостиной и услышавшая весь этот диалог, тихо усмехнулась и прошептала себе под нос: — Вот и начинается цирк. Только бы без драмы. *** Гостей провели в большую комнату, где уже ждали старшие члены семьи Шанлы. Казым ага сидел в центре, рядом с ним — его тётя, статная и суровая госпожа Хаттуч, немного в стороне — Эсме, мать девушек, а возле неё расположилась Лейла, держа спину прямо и подбородок высоко, как будто это была не встреча семей, а аудиенция. Дверь открылась, и первым вошёл Халис ага. Шаги его были твёрдыми, взгляд — холодным, но проницательным. Рядом с ним шла Ифакат, грациозная и сдержанная, за ними — Орхан с Гюльгюн, а следом — Серкан и Ферит. Халис оглядел комнату. Его взгляд замер на Хаттуч. Долго. Слишком долго — настолько, что Ифакат, стоявшая рядом, тут же напряглась. Она узнала этот взгляд. Он был не просто знакомым — он был опасным. Он был из прошлого. Хаттуч — а в прошлом Хатидже — спокойно встретила его взгляд. В её лице не дрогнул ни один мускул. Только уголок губ чуть заметно дернулся вверх. Она всё помнила. Первую любовь. Первую боль. Первую измену. Когда все уселись, напряжение можно было резать ножом. Халис и дальше продолжал украдкой бросать взгляды на Хаттуч, а Ифакат делала вид, что ничего не замечает, хотя внутри неё уже разгоралась тихая буря. Лейла тоже смотрела — но не на Халиса. Она разглядывала Ифакат. В этой женщине было что-то… родное? Знакомое? Может, это манера держать себя, осанка, или взгляд, который скользит, но фиксирует всё. Ифакат, в свою очередь, также заметила девушку. Что-то в ней было слишком свободное, слишком дерзкое — слишком похожее на неё саму. В прошлом. Ифакат это подчеркнула ещё тогда в хамаме. Наконец настал момент кофейного ритуала. Суна и Сейран, держа подносы, вошли в комнату. Обе были напряжены, лица сосредоточенные. Суна первой подошла к гостям, держа поднос с лёгкой дрожью. Она вручила кофе Халису, потом — Ифакат, затем Серкану и остальным. Улыбка не сходила с её губ — слишком много надежд она возлагала на этот вечер. Сейран раздавала кофе спокойно, почти отстранённо. Гюльгюн, Орхану, Фериту… своей матери. Ни в одном движении не было волнения. Лишь в глазах — огонь, который она прятала за маской покорности. Халис отпил кофе и с улыбкой посмотрел на Казыма: — Так что, Казым ага… Отдашь ли ты свою дочь Суну за моего внука Серкана? И, не дождавшись ответа, повернулся к Хаттуч. Улыбнулся. Прямо. Тепло. Почти по-старому. Ифакат это заметила. Её челюсть чуть сжалась, глаза прищурились, но она молчала. Казым ответил без колебаний: — Конечно, ага. Суна — достойная девочка. Мы доверим её вашей семье. Халис кивнул, и тут же продолжил: — А Сейран? Отдашь её за Ферита? — И её — тоже, — подтвердил Казым. Семья выдохнула. Воздух как будто стал легче. Серкан и Суна первыми получили помолвочные кольца. Суна сияла от счастья, её щеки пылали, а глаза светились. Серкан выглядел спокойно, но явно заинтересован. Он не сводил с невесты взгляда. А вот Ферит и Сейран… Они выглядели так, будто участвуют в спектакле. Сейран с холодным лицом, Ферит — с равнодушием, будто всё происходящее было просто игрой. Но кольца оказались на их пальцах. Ифакат сдержанно улыбалась, гордо наблюдая за сыном, но её мысли были совсем не о нём. Эти взгляды между Халисом и Хаттуч… Эти улыбки. Эта ностальгия, витавшая в воздухе. Что-то в этом всём было слишком знакомо. Слишком опасно. Слишком лично.

«Я молчу, я даже не смотрю на тебя и чувствую, что в первый раз — ревную. Это — смесь гордости, оскорбленного самолюбия, горечи, мнимого безразличия и глубочайшего возмущения»

©Марина Цветаева

*** После нескольких часов поздравлений, улыбок, тостов и фотографий, Корханы наконец-то покинули дом Шанлы. В машине, которая мчала обратно к отелю, царила гробовая тишина. Ифакат сидела у окна, смотрела на ночной Антеп, на огни, на улицы, которые проносились мимо. Губы её были поджаты, а рука, лежащая на коленях, невольно сжалась в кулак. Халис заметил. Конечно, заметил. Он всё видел ещё с самого вечера — её взгляды, полные яда, когда он обращался к Хаттуч, сдержанные ответы, резкие движения, и ту особенную тишину, которая означала не просто обиду, а бурю на горизонте. Он усмехнулся. Ему даже нравилось это. То, как Ифакат злилась из-за женщины, с которой он даже толком не успел поговорить. Ну как не поразиться — страсть в ней не угасла. Даже спустя все эти годы. — Что случилось? — тихо спросил он, почти ласково. Ответа не последовало. Водитель даже не дернулся, он был приучен к бурям в машине Корханов. — Я спросил, что случилось, — повторил Халис уже чуть громче, с оттенком властности в голосе. — Всё прекрасно, — отозвалась Ифакат, не поворачивая головы. — Лучше некуда. Её голос звучал ровно, но за этой ровностью скрывалась ярость. Она буквально кипела внутри. Этот старый павлин, — думала она. — Флиртует с какой-то Хаттуч прямо передо ней, ещё и ухмыляется как довольный кот! А она тут сама себя уже двадцать раз мысленно прибила от ревности. Машина затормозила у отеля. Ифакат, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь, выскочила из машины как из пекла. Высокие каблуки цокнули по плитке, и юбка её платья заколыхалась в такт её стремительным шагам. Халис остался сидеть ещё на секунду. Улыбка не сходила с его лица. Он встал, выпрямился и, с непозволительной уверенностью в походке, направился за ней. В фойе он догнал её. — Ты всегда такая красивая, когда злишься, — усмехнулся он, подходя ближе. — Готова растерзать все на своем пути, но даже в этом грациозна. Ифакат обернулась резко, её глаза метали молнии: — Ты себя в зеркале видел, ага? Старый волк, еле сдерживающий хвост, когда видит старую овцу с прошлого. Чуть ли не пускал слюни. — Слюни? — Халис засмеялся. — Это ты называешь «слюни»? Я просто посмотрел. Ты, кажется, всю комнату сожгла там взглядом. — Не доводи, Халис ага, — процедила она сквозь зубы. — Я не та женщина, что будет делить мужчину с его прошлыми привидениями. — И не надо, — он приблизился к ней и прошептал, — потому что я — твой. И всегда был. Но мне нравится, когда ты дерёшься за меня. Это делает тебя… ещё желанней. — В другой раз я не даже слова не скажу. Просто уйду. — Она отвернулась и пошла к лифту. — Не поверю, — усмехнулся он, глядя ей вслед. — Потому что ты не просто ревнуешь. Ты любишь. И это — моя победа. Лифт закрылся, оставив Халиса с той же самодовольной улыбкой. Он прекрасно знал: этой ночью, рано или поздно, она всё равно окажется в его объятиях. *** Ифакат вошла в номер как ураган. Туфли с грохотом упали у двери, сумочка полетела на кресло, а сама она стремительно направилась к зеркалу — снять серьги, освободиться от прически. Её глаза горели. Она металась по комнате, как раненая тигрица. Сорвала с себя украшения, браслет со звоном упал на пол, её пальцы дрожали от ярости. — Хатидже, значит, да? — шипела она себе под нос. — Вот и поговорили бы с ней весь вечер, чего уж там… А я как дура сижу, улыбаюсь, кофе пью… Дверь открылась. Спокойно, медленно. Халис ага вошёл в номер, как ни в чём не бывало, неся на лице ту самую улыбку, от которой хотелось швырнуть в него туфлю. — Ты чего пришёл? — раздался её голос, холодный как лёд. — Я сначала в свой номер пошёл. Но потом подумал… вдруг моя грозная женщина меня всё же впустит, — он закрыл дверь за собой. — Ошибаешься. — Ифакат подошла ближе. — И не называй меня «своей», если ты так легко бросаешь взгляды на других женщин! — Ифакат… — начал он, но она не дала ему закончить. — Ты думаешь я не вижу? Думаешь я не заметила, как ты смотрел на неё?! Как будто лет на двадцать моложе стал. Глаза твои засияли, ага, может и сердце ёкнуло, да? — Ты ревнуешь? — усмехнулся он. — Аллах, какая же ты… — Я не ревную! — прикрикнула она. — Я злюсь! Потому что я — не тень твоих воспоминаний! Я не буду сидеть рядом и наблюдать, как ты шлёшь ей свои взгляды! Ты забыл, кто я? — Не забыл, — он подошёл ближе, — ты — Ифакат Корхан. Женщина, которую я уважаю. Люблю. И да, ты злишься, потому что знаешь — между мной и Хатидже ничего не было и не будет. Но ты всё равно хочешь расцарапать мне лицо, потому что хочешь быть единственной. Она отступила на шаг, но не сдалась: — Да, хочу. Потому что я не собираюсь делить мужчину, ради которого я столько сделала, с чьими-то тенями. — Так и не дели, — прошептал он и резко притянул её к себе. — Не дели, потому что я принадлежу тебе. Всей своей старой душой и телом. Только ты можешь вот так вот вести себя со мной. Только ты можешь делать больно и сладко одновременно. — Не думай, что я простила, — прошипела она у его губ. — Даже если нет — ты всё равно моя. Даже в гневе. Особенно в гневе. И их губы слились в поцелуе — яростном, горьком, жадном. Он не целовал её — он покорял. А она отвечала с тем же огнём. Пальцы вцепились в рубашку, ногти оставляли следы, дыхание срывалось. Боль, ревность, страсть — всё смешалось в одном мгновении. Всё, что было не сказано за ужином, теперь говорилось кожей, руками, губами. На этот раз она не сдавалась. Она нападала. И в этой битве победителей не было — была только любовь. Такая, что сжигала изнутри. — Ты моя… — шептал он. — Моя, слышишь? Ни одна Хатидже, ни одна женщина в этом мире не сделает меня таким счастливым как ты. Потому что никто, никто, не может сравниться с тобой. — Так докажи, — прошептала она, прикусив его губу. — Докажи, ага. Чтобы я не забыла… до утра. — Я докажу так, что ты и через неделю не забудешь. И он доказал. Грубо. Страстно. Без границ. Вся её ревность, вся его власть, вся история между ними — вырвалась наружу в одну длинную ночь. *** Утро выдалось на удивление спокойным. Никакой суеты, никакого шума — лишь ленивое солнце скользило по шторам, напоминая: сегодня день свадьбы. День, который перевернёт историю двух семей. Ифакат проснулась от лёгкого сквозняка. Рядом на подушке — пусто. Халиса не было. — Слава Аллаху, сделал всё по уму… — пробормотала она, откидывая простыню. Тело отзывалось на ночные страсти, но в мыслях было уже утро: Хаттуч, эти проклятые взгляды, её ухмылка… Ифакат поджала губы и направилась в ванную. В зеркало смотрела женщина, уставшая от чувств, но не готовая сдаться. — Сегодня я не позволю ни одной старой любви испортить этот день. Даже если придётся выйти на бой с самой судьбой. *** Комната Лейлы была наполнена мягким светом и любовью. Она сидела в объятиях своего мужа — Кемаля, который с нежностью водил пальцами по её волосам. Лейла, положив голову на его плечо, тихо рассказывала: — Эти Корханы… Ты должен был видеть их. Все как на подбор. Особенно эта — Ифакат. Не знаю почему, но я не могу выбросить её из головы. Кемаль приподнял бровь: — Кто она? — Мать Серкана. Умная, сильная… и, кажется, очень одинокая. Муж вроде бы разбился на машине. Я хочу знать о ней больше. — Если госпожа Яман приказывает — будет исполнено, — Кемаль усмехнулся и поцеловал её в висок. — Твоя интуиция ещё никогда не подводила. Лейла хмыкнула: — Потому ты и женат на непредсказуемой, упрямой, неуправляемой и чертовски ревнивой женщине. — Именно поэтому я самый счастливый мужчина в мире — шепнул он, крепче прижимая её к себе. Он вспомнил тот день, когда впервые увидел её — дерзкую, гордую, с огнём в глазах. И понял: она станет его, даже если придётся сразиться с целым миром. Так и вышло. *** К обеду обе семьи погрузились в предсвадебную суматоху. Слуги бегали по коридорам, цветы развозились по залам, женщины обсуждали макияж и украшения, а мужчины… мужчины молчали, зная, что впереди вечер, где все маски будут сорваны.