Ёк-ёк

Самое ебаное изобретение середины десятых — это бесперебойная, круглосуточная возможность звонить через интернет. Уже с год как Петя может ему набрать по любой своей мутной темке, и Шейну не обьяснить, почему он подрывается уходить в другую комнату, чтобы поговорить. Слава богу, что тот не ревнивый. Когда-то Шейн у него спросил: разве твои родители тебя не поддержат? Пришлось сказать — у меня батя мусор. И брат тоже. Только вот до сих пор ограниченный инглиш Ильи не позволяет рассказать, что это значит; он и слов для «мутных темок» не подберет. Он не знает, как сказать, чего будет стоить вернуться к ним — даже на родном языке. Кажется, Шейн это понял как-то по-своему; у него оставалось представление, что, наверное, отец сдаст его за мужеложество в тюрьму, как в Союзе. Но тему можно было закрыть и на этом. Вся его жизнь в штатах — это бесконечная, самая любимая работа; все, что не работа — Шейн, жаркая и дорогая сердцу тайна, и весь процессор занят тем, чтобы все это сберечь. Прошлое просачивается только в его сны и по телефону. — Алё, Илюш, ну че как сам? — голос в трубке уже слышимо нетрезвый — Решил, инвестируешь? Хуенвестируешь, ты заебал меня, — скалится Илья, — сам разбирайся, чего ты наворотил. Я тебе один раз сказал, я с отцом могу помочь, с твоими схемами — сам разбирайся. Да этот уебок старый меня в них и втянул, че ты дурака-то корчишь, дядь, — Петя шипит в ответ, — тебе так сказать — друзья отца убедительно попросили? И сейчас, в доме его любовника, за тысячи километров от дома, до Ильи никто никогда не доберется. Но как будто в их квартире, еще обшарпанной государством выданной трешке, мерзко дребезжит звонок; звук, который заставляет его мать прятать украшения и командовать детям залезать в шкаф. Как будто через время к его позвоночнику протянуты провода от дверного звонка, и снова и снова его бьет током от слов — друзья отца. Это рефлекс, усвоенный маленькими Ильей и Петей, и Петя без всякого зазрения совести на него давит. Наверное, в его позвоночник тоже вросли провода. — Это последний, сука, раз, — выдыхает Илья. В зеркало в коридоре он видит, что Шейн суетливо оборачивается. — сам за себя отвечай, хорош отцом прикрываться. Он не помнит уже, как тебя зовут. Помнит, блядина ты этакая, только помнит он тех, кто его навещает! — теперь в трубку уже орут! — Скотина ты такая, чужой тетке платишь, вместо того, чтобы за ним ухаживать! Да ты… Илья бросает трубку. Решает вопрос с серьезным трансфером денег следующим же звонком. Выдыхает. Это хороший летний день. Это его день с Шейном. Илья сжимает в пальцах крест на груди, пока не станет больно, и на глубоком выдохе надевает на себя расслабленную улыбку. — — It’s fine, — говорит он Шейну, падая на диван, будто ничего не произошло. — Just family business. Шейн участливо кивает, отводит взгляд. За пределами ледовой арены он такой неловкий, его Шейн; поэтому с ним так легко. Хоть кто-то не ждет от Ильи притворства, деликатного обхождения острых углов на неродном ему языке. Вот сейчас, он может усесться рядом, включить телевизор и сделать вид, что не вышел с кухни, подрагивая от едва сдерживаемой ярости и с искуственной улыбкой на лице. И все будет хорошо, Шейн ему подыграет. Хранить его в сердце — приятно и хорошо. Конечно же, это длится недолго; судьба, щедро одарив его, не скупится и на испытания — но когда Илья не может заснуть ночами, тревожась о том, что будет, если он осмелится полюбить, он напоминает себе, что выбрал все это сам. Он мог бы играть за сборную, стать депутатом и жить на откаты, к тридцати годам став физически неспособным прилично играть от того, что с ним сделает алкоголь и прочие вещества; но четырнадцатилетний Илья сделал правильный выбор, восемнадцатилетний Илья сделал правильный выбор — он, каждый день, делает правильный выбор. Он может все это вынести. Однажды, конечно, Илья и дает слабину, но виной тому — музыка; в тот раз, когда он увидел Шейна танцующим с женщиной в клубе, играла русская попса, и он был пьян, и хотел приключений на задницу — как когда-то в Москве. Ему остро захотелось набрать Пете, попросить его организовать пару грамм, не больше — может, какой-то хорошей компании, девочек, мальчиков, как пойдет вечер. Хазинская, Розановская, вся его поганая порода, требующая размаха души в саморазрушении, подняла голову — пальцем такое не раздавишь. Видит Бог, спасло его только то, что он был в Монреале. Он бы и так позвонил. Просто, чтобы услышать голос, чтобы впустить в это поганое место холод, в котором люди сжигают свою жизнь, только чтобы согреться. Только такие хорошие воспоминания о брате у него оставались; о тусовках, снеге и злой радости, что они молодые, богатые и им все дозволено. Когда Петя только женился, получил на погоны, что ему полагалось по наследству, а Илья разматывал всех на льду. В детстве у них ничего хорошего не было. Петя, в итоге, слушается, сам разбирается — почти ему не пишет, только про очередные залеты отца в госпиталь ветеранов. Но тут Илья ничего не может поделать — звонить отцу уже бесполезно, узнает он только Полину, и через раз, и бередить старую рану он не хочет. После пары пропущенных осенью шестнадцатого года — Илья впахивал, как проклятый, на тренировках, и брать в руки телефон не хотел — Петя вдруг пишет ему: «Люблю твои игры пересматривать.» Петя, вообще-то, и правда любил смотреть, как он играет. Но это было давно. Пока они вместе ходили на каток, потому что Илья забирал брата из школы на тренировку, Петя даже за него болел. Ну, как будет за старшего брата болеть пацан — кричал что-то обидное с трибуны, скакал как горный козел — тренер не выгонял, потому что отец договорился. Так было безопаснее для них двоих. Эту пару месяцев они дожидались отца в каморке у тренера, гоняли чаи и притворялись, что делали домашку. Когда с хоккеем стало все серьезно, и больше ни о чем дома не говорили, Пете резко спорт в целом разонравился. На душе стало тепло, а потом — скверно; наверно, Петя пьяный или обдолбанный был. Звонил еще. Утром Илья передумал, и ответил: «Здорово, приятно. Хочешь, как-нибудь тебе билеты достанем?» На самом деле, он не хотел, чтобы Петя приезжал, привозил на арену… вот это все из дома; но ничего другого придумать не смог. Ответа он не получил, а дальше было не до того; Шейн, сам того не зная, просачивался, как ядовитый газ, все глубже; в его сердце с каждым годом становилось все больше пустоты, чем больше Илья старательно забывал про прошлое. Только вот жить с пустотой он совершенно не умел. Про то, как Петя умер, Илья узнал на похоронах отца. Позвонила Полина; сказала, когда будут похороны, и что срочно нужны деньги, ведь наследство появится только после того, как адвокаты все решат — ей же отец лично не давал ни копейки. Илья уже вскипятился, что Петр совсем берега попутал, но его быстро остудили. На похоронах были серьезные пожилые мужчины и их жены; все в форме. Никого из «отцовских друзей»; только сослуживцы. Папу хоронят рядом с Петей. Пете уже поставили надгробие, и Илья не может отвести глаз от фамилии на камне. На кладбище приходят и другие люди. Глубоко беременная девушка стоит неподалеку, и Илья знает, что её спугнули от могилы брата; он думает подойти, но не решается. Он ничего не знал. У них разные фамилии, Илья поехал в штаты, избавившись от имени службиста в паспорте, и ему просто никто не сообщил. Полина… а что взять с Полины. Она лет на семь его самого старше. На десять — Пети. Илья звонит Шейну, потому что всего за день ему начинает казаться, что вся его жизнь и карьера — это была такая игра, притворство, а настоящая жизнь — здесь, и ему придется вырасти и закончить притворяться. Стать серьезным, занять отцовское место, жениться на выбранной им женщине, господи, прости их всех. У него нет слов в сердце, чтобы обьяснить, что с ними произошло, но Шейн предлагает рассказать на русском языке, и откуда-то прорывает: — Господи, понимаешь, вообще больше никого не осталось. Никого. Я же по паспорту с маминой фамилией, потому что так отцу посоветовали — и даже если бы кто знал, не связал бы, что это мой брат. Я знал, что он сука конченая, но разве можно живого человека так? Понимаешь — да не понимаешь, похуй — я как будто эту судьбу ему передал, когда решил, что Хазиным не буду. Это просто бате посоветовали, что так надо, а я и согласился, кто ж его знал, что так будет… Понимаешь, его же отец, чтоб он, сука, в своем гробу гнил подольше, под бабу какую-то подложил. Сам убил. Петька вообще не такой был, когда был маленький. А я ему не помог, просто сбежал. К тебе сбежал, ты меня уберег. Я тебя люблю, насколько сам умею. И не знаю, что мне с этим делать. Илья стоит на парковке круглосуточного перекрестка, прячется у стены, как подросток, пытающийся тайком покурить; его трясет, но не от холода, и охранник у входа уже поглядывает на него криво. Понятно, что думает. — Если бы не ты, я бы, может, таким же все равно стал. Если бы в сердце где-то не сидело, эта нужда в тебе, то уебищем бы стал; было такое, что думал — вот если бы он узнал, что я такое подумал, сделал, то никогда бы ко мне больше не прикоснулся. А ты и не понимаешь нихуя. Ты ж и не захочешь знать, что я тебе сейчас напиздел — сбежишь же. У него течет ручьем из носа, но он не плачет. — Сука. Я с тобой по краю хожу, а на самом деле ведь могло быть все гораздо хуже. Петю какой-то нарик ножом зарезал, а потом… короче, типа телефон его спиздил, и еще три дня за него всем отвечал. Шейн. У меня брат и отец умерли, и нет никого больше, господи, просто забери меня отсюда — Он закашливается. Шейн в трубке ждет, тихо дышит — не говорит ничего, но Илья чувствует, что он слушает. Там, настоящая жизнь, какую он выбрал, его тихонько ждет, сколько будет нужно. — Я, типа, ненавижу лето. Мне бы тебя видеть, тренить, как не в себя, и больше ни о чем не думать. Тогда в башке без всякого говна. Я теперь не знаю, как не думать о том, что кроме тебя у меня и земли-то под ногами нет. А ты же даже пообещать мне ничего не можешь, а я не попрошу. Шейн дышит в трубку ровно. Илья так благодарен ему за то, что не слышит плача. — Мне Полина сказала, что у Петьки на похоронах даже не было никого, дружки его ебучие не пришли даже. Эта цаца, которой он, оказывается, с какой-то другой изменял, тоже не пришла. А знаешь, кто был? Мужик какой-то пьяный, которого потом от могилы оттаскивали. Бля, знаешь, вот батя бы тогда еще подох, если бы… Ну. Короче. Вдруг у Пети тоже кто-то был. Да похуй, на самом деле, не узнаем никогда уже. Я вообще никогда никому не хотел про тебя рассказывать, но теперь уже никому никогда не расскажу, и — Он проглатывает всхлип, и неожиданно налетевший ветер пробирает его до костей. — Блядь, любимый, пожалуйста, никогда ничего не понимай. Пусть все так будет. Просто слушай меня. И ничего этого не знай. И я когда-нибудь забуду. Заставив себя продышаться ледяным ветром, Илья спокойно говорит в трубку: — I am done. Голос из другой, настоящей жизни, спрашивает его нежно: — Feeling better? Илья врет.