Чёрная шерсть в позолоченной клетке

      В лисьей шерсти теряется тёплый свет зажённых свечей и отголоски щекочущей нос «Смерти во сне», оставленной Бэйюанем в коридоре. Под тонкими пальцами послушно приминается шелковистая мгла, шуршащая так мягко и нежно, что хочется гладить её вечно. Запускать в шерсть пальцы и ладони, зарываться в неё носом, вдыхая запах далёких южных долин, от глаз скрытых величественными вершинами и буйными потоками. Даже в плену северной чужбины У Си остаётся духом родных диких земель, где ветер в ушах свистит трелью свободы и прожигающего нутро желания жить. Наверное. Бэйюань не знает и рассказов очевидцев не слышал, но почему-то верит в это каждой струной своей души.       — Ты был счастлив там?       Комок под ладонями шевелится, ведёт слегка выпирающими лопатками, жмётся к боку ближе и издаёт едва различимое глухое урчание. Бэйюаню слова уже не нужны, он различает ответы на свои бесконечные расспросы в чужих взглядах, движениях и дыхании. Иногда ему кажется, что чужой несуществующий голос сам поселился где-то в его голове, глубокими тёмными ночами нашёптывая сказки со своей родины. И от этого без причины хочется улыбаться, по-человечески мягко и нечеловечески тоскливо.       — Прости. Я не знаю, каково это, быть оторванным от дома. Но прекрасно могу понять, каково чувствовать себя запертым в клетке.       Хвост, прикрытый сползшим в сторону одеялом, едва встрепенулся, как и взметнувшиеся к потолку острые уши. Лис поворачивает голову, смотрит непонимающе чёрными обсидиановыми бусинами, а человек смеётся в ответ, восхищаясь чужой бесхитростной красотой со всей своей искренностью, оставшейся на дне давно прогнившего сердца. У Си, в отличие от проницательного собеседника, не видит в чужом странном взгляде ни единого ответа на свои вопросы.       — Даже не знаю, кто из нас несчастнее: запертый зверь, тоскующий по свободе родных просторов, или никогда не знавший свободы человек, которому совсем некуда возвращаться.       Бэйюань не хочет жаловаться, никогда не хотел. Просто так вышло, что в загнанном, напуганном, избитом и исхудавшем лисе он разглядел что-то по-странному похожее на себя самого, знатного и обеспеченного молодого господина, привыкшего жить в роскоши и бесконечной любви со стороны самого императора. Даже ему понадобилось немало времени, чтобы понять это, и вдруг ударившая в глаза правда ядовитыми когтями полоснула давно остывшее ко всему мирскому сердце. Сейчас он дышит ровно, но У Си чувствует, как дрожит ладонь, вновь нежно огладившая контуры длинной мохнатой морды.       — Мне так жаль… С нашей первой встречи, в которую я возомнил себя твоим спасителем, прошло не меньше полугода. И лишь недавно я понял, что на самом деле нуждался в тебе гораздо больше, чем ты во мне.       Бледная рука слабеет, безвольно опадая на мягкую подушку и теряясь в ворохе тёмного шёлка. Волосы Бэйюаня лёгкие и блестящие, подхватываются едва протискивающимся сквозь прикрытые ставни ветром и завораживающе разлетаются по белой ткани одеял. От них пахнет увядающими цветами, свежестью почти ушедшего лета и томно-тоскливыми днями, в которые хотелось подставлять морду бледному солнцу и мечтать о том, чему никогда не суждено было сбыться. У Си этот запах дурманит порой чересчур, как и сейчас, когда смысл прозвучавших слов едва ли понятен, а взгляд чужой кажется таким пустым, что смотреть в эти прекрасные до скрежета клыков глаза становится невыносимо. Возможно, Бэйюань понимает это и сам. Потому, тихо выдыхая скопившуюся в груди апатию, отворачивается в другую сторону, пряча взгляд за спадающими на лицо прядями.       — Я никогда не хотел становиться таким же, как он.       Тихим шёпотом, сокровенным таким, что спирает дыхание. Стихает даже моросящий за окном дождь, замирает само время и течение ци в меридианах. У Си тянет шею немного ближе, ложится на подушку и смотрит глазами бездонными, так жалобно глотая каждое слово, что даже не видя его морды Бэйюань чувствует пробежавшую вдоль позвоночника дрожь. Дикий зверь снова узнаёт о людях что-то новое. Безжалостный хищник снова содрогается от ранее совсем неизвестного ему, совершенно человеческого чувства.       — Но как я могу смотреть тебе в глаза, понимая, что теперь ничем от него не отличаюсь?       Бэйюань помнит, как обещал скалящемуся зверю: я освобожу тебя, найду способ вернуть домой. Но если бы он действительно хотел этого, разве не нашёл бы выход ещё тогда? Разве не попросил бы Цзышу о помощи ещё в тот миг, как клетка оказалась в его поместье? Разве стал бы держать его подле себя так долго, приручать и одаривать лаской, в надежде, что привыкший к его заботе лис в конце-концов сам откажется его покидать? Сколь жесток был мир к этому несчастному существу, отправив его прямиком в руки Седьмого Лорда.       — Будешь ли ты злиться, если я скажу, что не могу отпустить тебя?       За спиной слышится странный шорох, но ничего похожего на ответ, который можно было бы истолковать. Бэйюань впервые чувствует страх, ледяным дыханием охватывающий конечности. Интересно, чувствовал ли нечто подобное Хэлянь И хоть когда-нибудь?       — Он не отпускает тебя?       Хриплый голос, слегка рычащий с непривычки, звучит не громче человеческого шёпота. Бэйюань представлял его себе совсем по-другому. Не представлял и того, насколько тёплой может оказаться вдруг опустившаяся на плечо ладонь, под которой мгновенно содрогнулось всё тело, заставляя поджать колени ближе к груди.       — Он любит тебя?       Вопрос звучит так по-детски, так глупо и наивно, что Бэйюань не может подавить пары вырвавшихся из саднящей гортани смешков. А У Си, придвинувшийся ещё чуть ближе, такой искренний, что смех мгновенно оборачивается дрожащими губами и солёным отблеском в уголках едва приоткрытых глаз.       — Только любовь может толкнуть людей на столь жестокие вещи. Правда ведь?       У Си понять силится, но всё никак не выходит. Он думает ещё раз, сжимает свои пальцы чуть крепче, хмурит тёмные брови усерднее, вспоминает отчётливее. Кажется, он как никогда близок к разгадке чужого столь таинственного сердца, и от этой разгадки его отделяет лишь один вопрос:       — А ты? Любишь его?       Но вместо ответа Бэйюань лишь снова смеётся. Казалось, никто и никогда в жизни не причинял ему боли, так отчего же так сильно саднит уже едва ли бьющееся сердце?       — Кажется любил.       Императорский нрав переменчив, и, быть может, в том и не было вины самого Хэлянь И. Бэйюань с рождения не обладал ничем, кроме красоты и природного таланта разбираться в людях немного лучше других — последние дары матери, оставившей его в одиночестве бороться за свою хрупкую судьбу среди холодных и жестоких дворцовых стен. Быть может, они и стали его главным проклятием впоследствии, когда под свою защиту его взял младший сын императора. Возможно, Бэйюань правда любил его тогда, когда с нежностью вспоминал оброненные Хэлянь И слова о том, что он счастлив был найти свою родственную душу в этом беспроглядном мраке дворцовых интриг.       Родственные души? Смешно.       Императорский нрав всё ещё слишком переменчив. Кто знает, сколько ещё родственных душ он найдёт и как они будут уживаться друг с другом? Бэйюань всё ещё жив лишь потому, что вовремя сообразил: мужчин далеко не всегда привлекает ум, особенно в сочетании с подобной ему красотой.       — Я ведь уже говорил тебе, что император быстро остывает ко всем своим увлечениям. Однажды и в моём бокале вина окажется отрава.       Пальцы, сжимавшие плечо, вдруг плавно расслабляются, и их тепло исчезает как мимолётное наваждение. Бэйюань обессиленно закрывает глаза и чувствует, как пара солёных капель въедается в мягкую кожу с неприятным жжением, от которого уже вот-вот должны были образоваться шрамы. Однако затем чужие руки чуть более навязчиво обхватывают его талию, а слегка порывистое дыхание ощущается где-то между лопаток.       — Не бойся. Ты совсем не такой. Я знаю.       Он знает.       Бэйюань вдруг чувствует, что заново научился дышать.