Ноль шагов назад

      В глазах Билла восхищение, приоткрытый рот с розовыми губами, мельтещащий язык меж ровного ряда зубов — так смотрят младшие на старших, в тайне желая быть такими же крутыми как они: курить горькие сигареты, пить дешёвый алкоголь, после которого голова кругом и похмелье, трахаться со сверстниками, зажимаясь в туалете на чьей-то тухлой тусовке, а после хвастаться своим закадычным дружкам под пиво, как совал свой стручок в щелку той самой.       Сейчас малому светит разве что сладкая дрочка под одеялом при выключенном свете на образ полуголой рыженькой подружки, про блядство которой не слышал разве что глухой. Грей не шарится в чужих секретах — ему похеру, но все равно заочно знает, где и как её нагибал её любимый папочка, выдыхая в ухо мерзкое: "Ты все ещё моя малышка?". Его ангелу невдомек, почему та вдруг срезала локоны и прятала покрасневшие глазки в пол, нашептывая что-то про жар волос и пряча измусоленную открытку в карман — Билли не поэт, он мало понимает в стихах, Робу это нравится.       Как нравится затяжное "с" в слове "спасибо", когда ему дарят новенький журнал про героев, пахнущий типографской краской, или когда он, побитый с царапинами на лице, кидает в лицо сраного Бауэрса презрительный взгляд и средний палец, пока кудрявый очкарик сплевывает в его сторону кровь — кажется, его зовут Ричи, но он не уверен, всех мелких пакостников не вспомнить, ведь те мельтешат перед глазами смазанным пятном на фоне сияющего изнутри Билла.       У него невероятно пластичное тело, наполненное юношеской бесконечной энергией, неуемной настолько, что хватило бы на весь чертов Дерри и пригород на сдачу — оно и понятно, только такой, как Билли, может встать и отряхнуться после сотен поражений перед истинным злом, и Грею это тоже, несомненно, нравится. Мальчишка пахнет несломленным духом, леденцами из магазина по соседству, теми самыми, мятными, которыми закидывается каждый раз, стоит кому-то из неудачников напомнить о Беверли.       — О, кажется, Бев идёт! — он нервными движениями достаёт из кармана джинсовых шорт упаковку конфеток и, пытаясь отколупать обгрызанными ногтями колпачок, роняет бренчащую сладость на захарканный горячий асфальт — жара в этой Богом забытой дыре плавит мозги похлеще дешёвого виски. Обычно после этого звучат сдавленные ругательства и смех дружков, чьи потные ладошки опускаются на мятую футболку парня в качестве поддержки — держись, дружище, она ничего не заметила.       Еще он пахнет кожей и, слегка, потом за трогательным ухом, вглубь шеи под яремной веной. Пользуется отцовским дезодорантом втихаря, пока никто не видит, чтобы несло мужественностью за версту. Откуда все это знает? Да отовсюду, если быть честным: из кинотеатров, куда малыш ходит со своими сахарными друзьяшками по субботам, закидываясь попкорном и мерзкой липкой газировкой; с моста над Кендускиг, глядя на то, как малышня радостно резвится в этой болотной жиже, не боясь подцепить стафилоккок и еще какую херь, пока один из них сиротливо сидит у берега и, глотая обиду, перечисляет список заболеваний по алфавиту — его милейшая мамочка жрёт мозги сына ежедневно, набирая калории на чужих извилинах, взамен скармливая юному чаду ненужную информацию о фарме и посыпая таблетками. Кушай, дорогой, ты нужен мне здоровым; из-за прилавков в аптеке, куда ломанулись толпой воровать антисептики и бинты для нового дружка, — в рядах неудачников пополнение, — которого покоцали ублюдки шайки Бауэрса.       Грей — глаза и уши этого дрянного Мэнновского городишки, что забыл здесь, не знает. Забрёл однажды одиноким путником, осмотрелся, освоился, так и остался, снимая квартирку близ школы — идеальное место для волка-одиночки, чтобы скоротать время и сдохнуть под Ричи Валенса с его "la bamba" крутящего по телеку между новостными сводками о пропаже пятого, десятого ребёнка в Дерри. Местные поговаривают о разном: кого кайоты растаскали; кого похитила какая-то банда, орудововшая неподалёку — неудачливому ребёнку просто не повезло оказаться не в том месте и не в то время; особо одарённые все спихивали на маньяка в костюме клоуна — детишки таких любят, тискают за бутафорский красный нос и хохочут от нелепого представления, получая взамен конфетку и обещание показать плавающий цирк, сладкую вату и море попкорна. Ну как тут отказаться? Недоверчивые кличут такого вторым Джоном Гейси, запирают двери на замки и строго-настрого запрещают своим дарованиям принимать сладости от незнакомцев, даже если незнакомец в клоунском костюме. Ну и хрень, хотя в послевоенное время люди бредят чаще, мало кому доверяют и всматриваются в каждого прохожего, кто хоть немного от них отличается — болезнь задела не только взрослых, почти все подверглись некогда "хорошей" идеологии, сами того не понимая заразили и своих детей, вдалбливая в их пустые головы рассовые и половые предрассудки.       — Видишь того мальчика? Не гуляй с ним, говорят, он сжёг своих родителей заживо, ты же не хочешь дружить с малолетним убийцей?       — Эй, потаскуха, сколько за сегодня членов ты успела отсосать? Папочка бы тобой гордился.       — Держись от моего брата подальше, гребанный очкастый педик!       Город жрёт сам себя подобно уроборосу, замыкается, вьется кольцами, чтобы в какой-то момент схлопнуться в ничто, погребая под обломками и хаосом местных жителей. А после о Дерри будут слагать легенды, как о городе призраке, чьи черные провалы окон и пасти открытых дверей зовут новобранцев с головой окунуться в лор. Роб каждый раз смеётся с этой сказки, воображая в голове лица тех детишек, которые её придумывали. Хохотали ли они так же, зажимая рот, когда рассказывали младшим? Или сами верили в то, что представили?       Малыш Билли, наверное, читал бы эту историю Джорджи на ночь, целовал во взмокший от страха лоб и советовал всегда оставаться рядом со взрослыми, чтобы не терялся, чтобы его имени и лица никогда не было высечено на плакатах пропавших безвести. Грей с ним солидарен, — не гоже детям шляться где ни попадя, — а потом наблюдает, как эта же компашка в полном составе, собирая по пути камни голыми ступнями, лезет в жерло открытой канализации. Ничему-то жизнь не учит, Роб бы на этой вертлявой заднице оставил пару синяков отцовским ремнем, выпорол бы как провинившегося щенка. Ну что же ты, Билли, от своих же советов отрекаешься? Маньяк ведь не дремлет, так и ждёт, чтобы сцапать твою тощую тушку и утащить к себе в берлогу. Джорджи будет плакать, не жалко тебе его совсем? А как же маменька с папенькой? Они себе места не найдут.       Хотел бы он увидеть свое милое личико на треклятых плакатах поверх лиц других мёртвых детишек? Роб сомневается, но все равно неустанно бдит, как хозяйская озлобленная псина, готовая по первому свистку вцепиться в горло и пить-пить-пить чужую кровь. Маленькому миленькому Билли лучше держать свою симпатичную задницу подальше от таких больших и взрослых дядей, как Грей — у них на уме обычно такие маленькие и миленькие, как Билли. Круговорот порока в природе — беги-не беги, а все равно окажешься в нужных руках, может, Биллу и надо держаться подальше, только Роб все равно будет идти по пятам. Да простит его матушка, хотела прилежного сына карьериста, а получила выродка в кожаной косухе и сигаретой в зубах. Зато Денбровский отпрыск подаёт надежды: нянчится с младшим, читая книжки, не курит, не пьёт, матом не ругается, учится в школе, даром родился в такой гнилой кишке, как Дерри — город не пожалеет, переварит и выплюнет в сточную канаву, как десяток до него, а потом очередной заебавшийся коп разведет руками, мол, не знаем, не видели, дети вечно теряются, и приклеит на входе листок с надписью "Пропал".       Взрослым похеру почему-то, дети тоже не отстают, перенимая их паттерн поведения, гниют изнутри вместе с городом, медленно перевариваются в этом соке, и на выходе на конвеерной ленте получаются такие, как Грей или ебучий Генри Бауэрс, стесывающий коленки в драных пидорских джинсах об асфальт, пока папаша учит сына жизни. Пистолетом, разумеется. Будь мужиком, Генри, иначе в джинсах появится ещё одна дырка, и тебе это не понравится. У Грея отца не было — обрюхатил мать и свалил за лучшей жизнью ещё до рождения, да и насрать, если честно, уж лучше так, чем сжимать в потной от стресса ладони раскладной ножик и думать о том, как он будет смотреться в кое-какой глотке. Генри об этом думает, он знает, дрочит в своей комнате на кровавый образ отца, а на следующий день снова травит школьников, потому что гнев все ещё в нем сидит, как загнанная в угол крыса.       Роб как раз познакомился со своей больной фантазией именуемой сладкий-мальчик-Билли во время очередной потасовки, и, проезжая мимо школы, увидел, как тот самый раскладной нож чертит невесомо инициалы чужого имени прямо на белой как мрамор коже лица. Придурок припугнуть хотел, скалился под довольный гогот дружков-имбецилов, шептал что-то в покрасневшее от злости ухо и чуть ли слюной не истекал от собственного превосходства. Грей бы проехал мимо — ему на чужие проблемы плевать, не его дело, если бы не испуганный взгляд лани, а глазки-то какие большие, из-за сдерживаемых слез почти прозрачные, как море в Плайя-дель-Кармен в Мексике, куда однажды прибился по дурости на месяц. Глаза были первыми, за что зацепился Роб, взгляд пополз ниже, на вздернутый аккуратный нос и красные от вечного кусания губы — ему бы в модели, на обложки журналов для подростков, Деррийский красавчик, лапочка, а не мальчик, тоненький, сладкий как Pixy Stix, подаренный на Хеллоуин гостеприимными соседями — руки прочь, Роберт, это только после ужина! Извини, мам, плохие мальчики разворачивают самые вкусные конфеты втихаря от взрослых, ты разве не знала? Только если взрослые не вкладывают в эти конфеты цианид — отравление с летальным исходом в его планы пока не входило.       — Эй, шпана, — хлопнула дверь авто, привлекая внимание, Грей потянулся в задний карман неторопливо, оценивая обстановку, пока та самая шпана вызывающе на него пялилась. Чиркнула зажигалка, загорелся фитиль, впереди кто-то смачно выругался, а он пристроил зад на капоте своей шевроле и затянулся, не отрывая взгляда от компании. На мальчишку пока не смотрел, остерегаясь заглядеться насмерть, ещё успеется. — У вас проблемы, как погляжу, — тычет сигаретой в их сторону.       — У нас проблем нет, мужик, свали, а, — самый дерзкий, знаменитый сынок шерифа, стремный, как смертный грех, несмотря на попытку показаться крутым, боится, ссытся в штанишки перед такими, как папа, как Грей. Как такое чудовище вообще может ходить по улицам и пугать детей? Саркастический смешок слетает с губ, нет, не в сторону шпаны, скорее это адресовано себе, но офицерский отпрыск все же вскидывается, словно получил-таки пулю в тощее бедро и сейчас свалится в обморок. Таких надо давить ногой, как червей на асфальте по осени, прижать к ногтю и давить-давить, пока не лопнет брызгами чужой крови — напился уже. Гнида.       — Поверь, они будут, если его не отпустите, — о, он видит, как расходится по швам хваленая выдержка, как дрогнул нож в ладони, грозя выскользнуть вовсе — жалкий, слабый, храбрится, нахохлившись, ты не ястреб, мальчик, ты воробей, коих отстреливают малолетки из рогатки, иди, беги домой под крыло папочки, только не надейся, что он тебя пощадит, удавит, как самого больного в стае, чтоб не мешался. — Мне повторить или дошло? — голос понижается ощутимо, вибрирует в горле мотором, холодный, стальной тон, не терпящий возражений. Бауэрс убирает нехотя руки, вытирает потные ладони брезгливо о зелёную рубашку парнишки и пихает в плечо, бросая злобное то ли мальцу, то ли ему:       — Мы еще не закончили, — и только когда детский сад разбегается, оставляя жертву в покое, Роб отлепляется от нагретого солнцем капота, отряхивается, словно в чем-то испачкался — мерзкий липкий взгляд Генри смахивает, и медленно подходит к застывшему перед ним пацану: ниже него головы не две, приятный, опрятненький, как мальчишки при церкви, мамочка старается, папочка горбатится, чтобы это чудо росло в благоприятных условиях, жаль только, земля неблагородная, такие цветы слишком капризные, им нужно много внимания.       — Ты в порядке? — спрашивает участливо, тихо, как полицейские жертву на допросе: папа убил маму? Так это все из-за войны, папа просто вернулся с фронта уже другим человеком, ты на него не злись, он болен. И что в итоге? Мама мертва, отец — в тюрьме, а ребёнок теперь останется сиротой. Как жаль, как жаль. — Они тебя не порезали?       — С-спасибо, вс-все впор-рядке, — маленький милый заика, до чего же ты хорошенький, сука. Генри, наверное, цепляется только поэтому, такие любят поменьше, посимпатичнее, куколок. Правое дело кричать всем о ненависти к педикам, пока за спиной стоит папаша с пистолетом наперевес, упирая дуло под лопатки — мой сын не будет голубым, либо у меня совсем не будет сына. — Я Б-билл. Билл Денбро.       Ему больше пятнадцати не дашь, совсем уж молоденький, уже не ребёнок, но ещё и не подросток. Билл в том возрасте, когда отказ девчонки равен трагедии, выскочивший прыщ на лице давился грязными пальцами, чтобы скрыть позорный недостаток, а первый волос на подбородке считался достижением, будто враз повысившийся тестостерон мог изменить внутреннее отношение к себе, да и извне тоже. Нежный возраст принятия, разрыва табу и смещения внимания с оловянных солдатиков на округлившуюся грудь одноклассницы.       — Роберт Грей, — сигарету не докуривает, выбрасывает подальше, чтобы малыш не дышал всякой дрянью, и протягивает ту руку, которая этой дряни не касалась — этот цветок лучше пока поберечь, срывать его опасно, завянет, а он любит солнце, воду и свободу. Билл руку пожимает осторожно, словно боится, что её сломают, ладонь маленькая, тонет в греевской огромной, кожа на ней ещё мягкая, не обремененная взрослыми мозолями от тяжёлой работы, он держал ей только ручки в школе, собственный член, да руль своего потасканного, как портовая шлюха, Сильвера. Однако велосипед он любит, видно: протирает, чинит, моет — не загибайся, родной, ты мне ещё нужен. — Так что они от тебя хотели?       Бауэрс деньгами не обделен, папочка всегда даст на карманные расходы, так что требовать с малого мелочь на ланч бессмысленно, наверное, это такой способ заигрывать. Мальчики часто дёргают девочек за косички, когда хотят показать свое неравнодушие, только вместо девочек красивый мальчик, вместо косичек короткая модная стрижка, и за волосы его не дёргают, берегут причёску — только ножик у лица и угрозы. Все в духе охреневшей шпаны. Грей бы за волосы подергал, только там случай иной, Бауэрес о таком может только мечтать.       — Он ча-часто так, — отмахивается, словно пустяки, как отмахиваются уставшие родители, когда чадо закатывает истерики или шалит — пускай побалуется, это же ребёнок. — Бывает и х-хуже, — интересно, насколько? Билли трёт тыльной стороной мокрые глазища и щурится, как будто просто что-то в глаз попало, смелый, храбрый мальчик, даже не заплакал, поглядите-ка. Коленки у него все истесаны, будто падал, у Грея закрадываются иные ощущения.       — Не поделишься? — тут надо аккуратнее продавливать, будешь резким — прольётся кровь и пойдут слезы и паника, паника им не нужна, иначе малыш начнёт соскакивать, и больно будет уже обоим. Курить хочется смертельно, надо забить голову дымом, пока она не забилась мыслями другими, о чем приличным мальчикам знать не положено по возрасту и уровню наивности в русалочьих глазах. — Если хочешь, конечно, — ну, конечно, хочет, друзьям о таком рассказывать вряд ли захочется, чтобы не выглядеть в их глазах сопляком, а вот с незнакомцем поделиться можно, возможно, видитесь последний раз — эффект попутчика. Только последний ли?       — Бывает, когд-да зол, мож-может у-ударить, — на живот показывает, туда бьют обычно, чтобы скрыть следы, на лице увидят, вызовут родителей, а вот живот Билл вряд ли будет показывать. Роб оглядывает тощие руки и хрупкие лодыжки, скрытые носками и конверсами — сломать такие подсилу даже Генри, всего-то надо наступить. Под джинсой шорт на нежном безволосом бедре виднеется синяк, зелёный, уже почти заживший, но он за него цепляется, как репейник за волосы, и все гипнотизирует, пока парень не отмирает, нелепо взмахивая руками. Неуместный и даже наглый вопрос вяжет на корне языка, как горький сироп от кашля. — Я за-заикаюсь, вот он и наш-нашел пов-вод цепляться, — только ли цепляться? Билли не выглядит забитым или расстроенным, он скорее раздражен и зол, что снова не преподал урок зазнавшемуся уроду. Билли не выглядит как жертва насилия, любого из имеющихся, в его глазах горит огонь, дерзкий, горячий, какой бывает только у юнцов не познавших весь ужас бытия. Наивный.       — А как же друзья? Думаю, будь они здесь, то смогли бы дать отпор, — малыш пожимает плечами, потупив взгляд на носки своих кед. Неужели нету? Он в жизни не поверит, что у такого парня нет друзей, обычно в этом возрасте молодняк сбивается в кучки по интересам и целыми днями торчит клубе игровых автоматов. Сейчас же лето, сезон посиделок у костра с блядскими маршмеллоу на палочках, ночной бессонницы и просраных уроков.       — Я с ними д-должен встретиться по-позже.       — На карьер идёте? — говнотечь, отходы, опасные выступы и острые камни — все как любят подростки. Пацан кивает, скидывая с лица прилипшую от пота чёлку, опять губы свои краснющие кусает, сдирая корку до крови, следом слизывает языком. Роб таких отучивает — опухшие губы никто кусать не захочет, они уже и так натерлись достаточно. — Я бывал там, любишь это место? — аленьким цветочкам там делать нечего, только лепестки пообламывают.       — Бев-Беверли л-любит, — бледные щеки краснеют. Мой ты хороший, влюбился, малыш, будь осторожнее, первая любовь всегда заканчивается больно, особенно с такими девочками, как Беверли. Рыжие — те ещё стервы.       — Ого, девушка твоя?       — Н-не моя, — край рубашки сминается под пальцами, они тоже тонкие, как стебельки, такие только целовать да кусать за кончики, слушая, как в уши льётся застенчивый смех. Биллу не рыженькие девочки нужны, думается мельком, а кто-то, кто будет сжимать в руках хрупкие косточки, умело, не нежничая, чтобы синяки наливались на молочной коже не от ударов, а от укусов. Бауэрс бы с этим не справился, доломал бы.       — То ли ещё будет, Билли, — то ли ещё будет. — Тебя подвезти? — Грей кидает взгляд за спину, кивая на тачку, мальчишки такие любят даже больше округлостей девочек, друзьяшки Билли уссались бы от зависти. Во взгляде интерес считывается — садись, малыш, не бойся, дядя Роберт не укусит. Может, даже позволит полапать ручками магнитолу, покрутить сосок громкости. О, заткнись, Грей. — Эта детка быстрая, — хлопнул ладонью по начищеному бамперу, малой воодушевился, бросаясь посмотреть под платформу, шорты задрались на ляжках, позволяя увидеть тот самый синяк, маленький совсем, не похож на следы от зубов или рук.       — Э-это Бискейн? — парень словно подарок увидел, сияя не хуже полуденного солнца, компашка идиотов забылась, как страшный сон, на радость самому Робу, чем меньше у Билла поводов свалить, тем лучше — терять такую возможность нельзя, пока она сама идёт в руки. — Я т-такой тол-лько у друга папы вид-дел, она ж новая с-совсем.       — А ты знаешь толк в машинах, приятель, я недавно урвал её у перекупа в Ладлоу, бывал там? — он говорит спокойно и уверенно, поправляя бережно боковое зеркало, смахнул пыль с двери, будто обращался с собственным детищем. Тачка действительно безумно дорогая, какой-то придурок оставил её вместе с ключем зажигания на заправке и свалил в комбини, а Роб просто позаимствовал. Навсегда. Перекрасил в чёрный, чтобы не выделялась, сменил номера — прикупил-то их реально в Ладлоу за бесценок у какого-то барыги. Теперь он счастливый обладатель новенького Шевроле, глядишь, в этой тачке будет сидеть и сладкий котёнок, что любопытно совал свой нос за стекло. Не волнуйся, малыш, сидения там из кожи, не уделаешь.       — П-проездом, — Билл совсем расслабился, скинул рубашку, забросив на плечо, оттянул ворот футболки пониже, чтобы солнце лизало соленую от пота кожу на тоненьких ключицах. Знал бы ты, Билли-бой, с кем разговариваешь, тебя бы ветром сдуло как можно дальше, потому что мамочка всегда говорила не доверять взрослым дядям, пусть знакомы вы уже десять минут. Грей как волк в овечьей шкуре, ходит по стаду и ищет самого вкусного.       Eeny.       — Там получше, чем в Дерри, воздух чище, людей поменьше, — Роб открывает дверь автомобиля у пассажирского, проветривая от Деррийской духоты нагретый салон, пахнуло карамелью и сигаретами, сраная отдушка на зеркале заднего вида почти сдохла, но мальчишка все равно развернулся на запах, как собака на мясо. — Красиво, — Пара шагов до салона, десять — до безопасного расстояния.       Всегда держи угрозу на виду и не подпускай меньше, чем на десять шагов, Роберт, это правила безопасности.       А чьей безопасности, мам?       Meeny.       — Прав-вда? А я с-слышал, что там ест-ть к-к-кладбище д-домашних животных, — ого, котёнок, ты такой умный, расскажи мне ещё что-нибудь, мне интересно. Грей опирается бедром о машину, слушая вдохновленную болтовню, руки держит при себе, скрещивая на груди — смотри, я безопасен. — Дж-Джорджи в книге выч-читал. М-мой брат млад-дший.       Miny.       — Братья это хорошо, у меня тоже есть младший, — ушки котёнка навострились — так он опекающий, тот самый тип старших братьев, которые не трут кулаками макушку, а аккуратно гладят и обнимают, ну что за прелесть. — С тебя, примерно, возрастом, тебе, кстати, сколько?       — Шест-тнадцать, — вон оно как, а на вид и не скажешь, парнишка с детским личиком, значит. Миленько. — А т-тебе?       — Двадцать семь, не похоже, правда? — лицо у Грея скуластое, лоб широкий, про таких девицы говорят: "красавчик-сердцеед", Билли смотрит пристально, словно не верит, здешние так не выглядят, он скорее похож на того, кто приехал с Флориды в это жуткое место, чтобы увидеть родственников, но никак не местный. Малыш, взгляни на себя, тебе бы на Манхеттене в Нью-Йорке зависать, светить личиком на постерах, а не прозябать в глуши. — Приехал с Портленда год назад, когда узнал, что отец скончался, так и остался, — скорбь играть он умеет, натренировался за годы практики, Билли-бой уже повёлся, блеснул печальным взглядом соболезнования, неловко потирая бритый влажный затылок. — А брат остался с матерью — ему там лучше.       — Соб-болезную, Роб, — мальчонка подраскис, виновато почти себя чувствует, задел за живое бедного Грея — на то и расчёт, малыш, чем больше ты веришь в иллюзию, тем сильнее будут эмоции от правды, ведь нет ничего хуже разочарования, но ты пока верь, мне оно и надо.       — Да брось, — в кармане плавится мятная жвачка, ждёт, когда из неё надуют пузыри, салон уже выветрился, приглащающе открытая дверь похожа на капкан, внутри пахнет сладко, осталось настроить магнитолу на нужную частоту и отправляться в увлекательное путешествие. Компаньона только не хватает. — Мы с отцом не были так близки, раньше — да, наверное, когда мне было лет пять, он водил меня на матч по бейсболу, Микки Мантл на подаче: кругом толпа, напряжение, все ждут подачи, мы стояли, наверное, дальше всех, пока отец пытался удержать меня на руках, помню только, как что-то прилетело в голову, а это был dead-ball, приятель, до сих пор лежит на полке как трофей. Отец гордился тогда безумно, — такое не каждый малый услышит, вникай и впитывай как губка эту историю, расскажешь друзьям — обделаются, поверь, я знаю. У парня улыбка до ушей от рассказа, словно мяч перед ним на ладони, только руку протяни. Не отставай, смотри, он уже в машине.       — Ф-фантастика! А я матчи тол-лько по телеку видел, род-дители н-никуда не ездят, папа в уч-частке до ночи, а мама... — затихает неуверенно, поправляя край футболки, засомневался, стоит ли рассказывать о душевных терзаниях маленького семейства Денбро. — Б-брат болеет поч-почти в-всегда, она с-с ним с-сидит.       Поделился-таки, баш на баш, как говорится, дети любят слезливые истории, им так проще открыться и довериться. Главное удачу не проворонить, чтобы зацепиться посильнее, не давить, нет, ни в коем случае, он же не хочет, чтобы Билли-бой сорвался. Робу нужно восхищение, а не недоверие.       Moe.       — Я думаю, ты замечательный брат, Билл, Джорджи с тобой повезло, — подмигнул он хитро. — Вырастешь, отвезешь его на бейсбол, ему понравится, — конечно, понравится, иначе быть не может, уж кому, как не ему знать, какой это кайф от полёта. Мяча, эмоций, фантазий, в конце концов, они же сейчас фантазируют. Грей этими фантазиями питается, паутину плетет звеньями, цепями из образа добродушного парня, решившего спасти мальчишку от хулиганов — подростки такие чувствительные, им рыцарей на белом коне подавай, те и спасут, и укроют, и любить будут сильно-сильно. Все ещё верят в детские сказки про долго и счастливо, надеясь отыскать своего рыцаря. Он готов им стать, даже конь имеется, осталось только оседлать и увезти принцессу в замок или под замóк, тут уж как получится. Садись, принцесса, не робей.       — С-спасибо, Роб.       — Черт, время, твои друзья, наверное уже там, — часы так удачно оказавшиеся на руке подсказывали час дня, как быстро летит время. Скорее, Золушка, не опоздай на бал, иначе карета превратится в тыкву. Билли мажет взглядом по велосипеду позади, неуверенно как-то — гребанный Сильвер сверкает медным корпусом на солнце, как верный конь ждёт хозяина, одним своим присутствием отговаривает, Роб хочет сжечь его на месте. Слабый шаг назад как сигнал, три — до салона, девять — до безопасной зоны.       Извини, мам, я оступился.       — У м-меня вел-лик т-там, — Биллу почти больно уходить, Роб с ним солидарен. Ещё шаг, четыре-восемь, как бы не сорваться, если сейчас дернется, отпугнет окончательно, надо думать. — Я...       Почти успел, но не повезло.       — До карьера далековато, ты уверен? — эй, малыш, так ты уверен? Уверен ли, что потянешь? Я могу помочь, ты только не бойся. — Я подброшу, мне не сложно, — шаг назад, кажется, будто споткнулся. Не срывайся только, я ж не удержу. Пять-семь.       Он оказался быстрее, мне жаль, мам. Ты только не плачь.       — Не м-могу вел-лик бросить, п-прости, — руки почему-то немеют, кончики пальцев покалывает от холода, хотя на улице жарко. Как у больного тремором, и не согреть совсем, как ни старайся, будто льдом покрылись. Или это был снег. Шесть-шесть, счёт равный.       Эй, мам, мне так холодно, смотри какой я белый, как снег в тот день, и губы синие, может, я снежный принц?       — Я закину в багажник, он здоровый, только глянь, — пацан робеет, но делает свой шаг навстречу в любопытстве, становится теплее, руки возвращают чувствительность. Давай, котёнок, иди сюда, согрей меня, ну же. — Беверли, наверное, заждалась тебя, — ближе, ещё, багажник распахивается в ожидании. Тащи сюда, малыш, я уберу.       Все в порядке, Роберт, я тебя согрею.       — Х-хорошо, — Билл бежит за Сильвером почти вприпрыжку, улыбается довольно, а он стоит у багажника, но видит лишь тёмный провал, какой бывает только в подвалах, оступишься на крутом спуске — сломаешь шею и будешь лежать долго, пока не найдут обеспокоенные отсутствием родители. Скорая, полиция, все одно — лампочка перегорела, пришлось идти в темноте, он улетел вниз, доставали уже холодным и окоченевшим. Случайность, каких в мире полно, но не повезло почему-то тебе. Случайности происходят, упал ты, захлебнулся или лежишь голый в снегу, пятная кровью белый ковёр — ты от них не застрахован, дерьмо случается с каждым, просто кто-то пережил, а кто-то пополняет список пропавших. Билл хороший малый, замечательный брат, наивный только, не сбежал, пошёл сам. Биллу холодно не будет, Роберт его согреет.       Велик летит в бездонный багажник, малыш садится на переднее пассажирское, оглядывается в любопытстве, цепляя взглядом магнитолу — хочешь покрутить? Милости прошу. В салоне пахнет карамелью и сигаретами, Биллу нравится, тащится, в восторге щуря русалочьи глаза. Ноль шагов назад.       — Ну что, готов? Открывай окно, будем ловить попутный ветер, — летать прикольно, а если делаешь это с кем-то, то так даже лучше. Раздается рёв мотора, весёлый смех и Ричи Валенс в магнитоле.       Эй, мам, я наконец-то согрелся.