Долго и счастливо

Gigi Perez — Sailor Song

      Илья закидывает голову назад, выдыхает сигаретный дым, освобождая легкие, и вглядывается в летнее московское небо, покрытое ровно таким же количеством звезд, что и веснушек на щеках Шейна. Он непроизвольно улыбается дурацкому сравнению, возникшему в голове, прикрывает глаза, снова оказавшись рядом с ним, разглядывая его красивое лицо с румяными щеками и темными глазами, с всегда хорошо уложенными волосами, даже если сам Илья пару минут назад хорошенько их растрепал в страстном поцелуе. Туман его мыслей разгоняют тонкие руки Светы, струящиеся темно-золотым по его груди.       — Идёшь, красавчик?       Илья еще раз улыбается эху мыслей и возвращается с ней в клуб, погружается в плотную толщу безразличия и тоски.

//

      У мамы глаза зеленые. Когда Илья смотрит на переливающиеся за окном леса и поля, он вспоминает о маминых глазах. Электричка до аэропорта казалась ему отголоском детства. Он натягивает на самые глаза кепку, накидывает поверх капюшон худи, несмотря на тридцатиградусную жару. Для пассажиров электрички он какой-то бедолага со слезящимися глазами, точно не легенда хоккея Илья Розанов, для самого себя он маленький мальчик, отправляющийся в маленькое путешествие с мамой, у которой на лице размазана тушь, но она так лучезарно улыбается, что он решает не обращать на это внимания.       — Где солнышко? — спрашивает мама.       — Вот, — тыкает мальчик в грязное стекло по направлению к заходящему солнцу.       — Нет, — ребенок искренне удивляется. — Солнышко это ты, Илюша, — говорит она и прижимает его к себе. — Ты…       Мама любит сад с розами у них на даче. Илья обожает блинчики по утрам и свежее деревенское утро под крики соседского петуха. Они сидят с мамой на веранде, пока та читает ему сказку о золотой рыбке. Илья думает, что старик придурок, а мама нежно смеется его детской категоричности. С мамой — хорошо. В ее теплых руках спокойно. Хотел бы Илья законсервировать это чувство в своей памяти навсегда.       Он теребит крестик между пальцами. Мама говорила, что, если чего-то хочешь, надо попросить, надо помолиться. Илья не верит в бога, да и в целом в религию, но каждый раз целуя Шейна в губы он думает, что Бог точно есть, и Он к нему милостив.       Илья сам себя пытается убедить, ведет с собой разрушительные споры, не ведущие ни к чему конкретному. Лишь испытующе смотрит на свое отражение в зеркале и сопротивляется внутреннему желанию расхерачить его в дребезги, да так, чтобы вокруг побольше крови и ошметков собственной кожи. Он никогда не был агрессивным. Он скорее был красной тряпкой для быка, Илья сделает все, чтобы вывести из себя соперника. Вжимая Холландера в пластиковое ограждение хоккейной клетки, он знает, что скорее себя выводит, чем Холландера. Тот дисциплинирован и собран, вряд ли в его голове нескончаемый оркестр из мыслей, бродящих туда-сюда беспорядочными нотами.       Ему нравится Шейн. Ему нравится с ним трахаться, целоваться, нравится некоторое время лежать в постели, вслушиваясь в рваное дыхание друг друга, пока одному из них не придется, оглядываясь по сторонам, втихомолку уйти. Ему нравится его голос и его веснушки, его занудные речи и даже милая паранойя, ему нравится, что Шейн может хмуриться и улыбаться одновременно. Ему нравится каждая маленькая деталь, из которой вылеплен Шейн Холландер. И он ему совсем не нравится, он беспросветно и безоглядно влюблен в него.       Мама говорила, что, если чего-то хочешь, закрой глаза и обратись к Богу. Он слышит каждую молитву и каждую маленькую просьбу. У Ильи свое божество, и он беспомощно тянет к нему руки, но оно ускользает от него так же быстро, как ускользают все воспоминания о маме и о ее улыбке, о ее слезах и о ее обездвиженном теле на мокром полу в ванной.       — Холландер. Пожалуйста. Я умоляю тебя, останься. Не уходи.       — Холландер. Я люблю тебя так сильно, что, кажется, будто без тебя меня и не было никогда. Не уходи. Не уходи. Не уходи.       Шейн оставляет после себя шлейф сандалового одеколона и вдребезги разбитые молитвы Ильи. Он все еще не убирает протянутую руку, словно ждет, что он вернется и положит свои дрожащие пальцы в его раскрытую ладонь, они пойдут в спальню и уснут тихим беззаботным сном. Но ничего не происходит. В его квартире так же тихо. Изредка издает утробные звуки холодильник и капли воды разбиваются о раковину. Разбивается и он.

//

      Потом, спустя время, у Ильи кто-нибудь спросит: «Когда ты понял, что любишь Шейна?» Он ответит шутя, поглядывая на затянутые алым щеки Холландера, скажет, что Шейн влюбился первым, и это усложнило им жизнь, скажет, что никогда не хотел ничего серьезного, но…       Илья полюбил Шейна с самого первого взгляда, все остальное было лишь затяжной предысторией их «долго и счастливо». Он полюбил его с первого рукопожатия и с первого замечания о курении. Вот и сейчас Илья затягивается очередной сигаретой — первой за месяц — и рассматривает дурацкие заголовки газет про Холландера и среднюю актрису таких же пресловутых фильмов, как и она сама. Илья достает еще сигарету, а потом в сердцах ломает ее и втаптывает в невинный газон. Блять. Как можно было проебать единственного человека, которому действительно было до него дело. Которому действительно было не плевать на Илью, которому уж точно было плевать на всех. У него никогда не было друзей, не было отношений, да даже нормальной семьи никогда не было. Но у него был Шейн. По крайней мере до этого момента.       А потом умирает папа, и пелена черного дыма застилает его сознание окончательно. У отца строгое бледное лицо, синие губы, его военный мундир небрежно скатался в области груди; вокруг люди, которые притворно пускают слезы: безжалостная мачеха и бесчувственный брат. Это его семья? Они попросят денег, попросят еще чего-нибудь, пока и Илью вот так же не зароют под толщей земли. Ему настолько плохо, что он даже завидует старику — он бы все отдал за забвение.       Илья звонит Шейну, сидя на сырой земле с бутылкой водки. Он не совсем понимает, где он, но земля сырая от прошедшего дождя, а сидит он недалеко от дома под мостом. Перед глазами плывут очертания лица матери, крестика на ее груди, безжизненно утопающем в ее же рвоте. По щекам текут слезы. И он даже не знает, как выразить то, что чувствует, он путается в словах, предложениях, раскладка клавиатуры в его голове отказывается переключаться на английскую.       — Говори на русском, Илья, — предлагает Шейн. — Говори, а я буду слушать.       Илья глотает комок в горле и судорожно пересказывает ему трагедию своей жизни. А в конце, как полный придурок, признается Холландеру в любви и становится… становится хорошо. Словно и нет больше никакой скорби, нет боли утраты. Нет ничего. Есть только бархатный голос Шейна Холландера на том конце провода и мира, и это, пожалуй, и есть его настоящая и единственная семья.

//

      Перед глазами все плывет, словно он снова маленький мальчик, ступающий босыми ногами по мокрому полу в ванную. Шейн не двигается, только неразборчиво бормочет, будто в бреду — мама не говорила ничего, было уже слишком поздно что-то говорить. И все же видеть его обездвиженное тело на льду сковало Илью немым ужасом. На минуту ему кажется, что все вокруг погасло, как в театральной сцене, и остался только он, освещенный поверхностью льда, миллионы глаз обращены на него, а он устремлен лишь в оттенки синего, растворяющиеся за ограждением. И снова Илюша беспомощный ребенок, и снова его самого любимого человека уносят равнодушные врачи, и вся его жизнь, словно замкнутый круг из боли и потерь.       Он прижимает мамин крестик к груди, сам про себя воспроизводит одну из молитв. Надеется, что мама по ту сторону его услышит, и ангелы сберегут его любовь.       Рука Шейна теплая. Илья держит ее в своей и наблюдает, как сплетаются их пальцы поверх белой накрахмаленной постели. Шейн говорит о коттедже, об их маленьком рае, о доме. Здесь, держа тебя за руку, я уже дома.       Илья поднимает глаза на него. И как Холландер умудряется выглядеть так безупречно даже после того, как по нему чуть ли не бульдозер проехался. Илья целует Шейна в уголок губ, ощущает привкус лекарств и запах бинтов. Ему бы хотелось остаться с ним, помочь ему добраться до дома, приготовить ему какой-нибудь идиотский низкокалорийный суп и включить тупую американскую комедию, чтобы позлить. Но надо идти, надо идти. Как всегда.       Уже на улице он выпускает изо рта пар и шепчет тихое спасибо. Кажется, он усвоил урок. Урок о том, что потерять Холландера он не может — он его все. Илья никогда не был на своем месте в Москве, в Бостоне, в Монреале, в баре, в клубе, в объятиях любого из тех, кто соглашался быть с ним. Да и дома у него не было. Квартира в Москве все равно что клетка, хоккей все равно что выставочная площадка для пуделей, несмотря на то, что он обожал саму игру. И только в руках Шейна Холландера он чувствовал, что не боится, что это единственное место на планете, где его любят, и потерять это он не имеет права. Я не верю в Бога, но верю, что ты мой Спаситель.

//

      У них много собак. Сад, в котором любит копаться Шейн, в смешной панамке. Иногда Илья присоединяется, но исключительно, чтобы поглазеть на его соблазнительные ягодицы, обтянутые джинсой. У них спортивная школа по выходным, где они тренируют талантливых девчонок и мальчишек. У них большой дом со скучной библиотекой Холландера и веселой игровой комнатой Розанова. А еще у них одна фамилия на двоих через черточку и общее будущее. И никому не нужно торопиться, уходить, оглядываясь в страхе и панике по сторонам. Илья точно знает, что они наконец-то в той главе, которая заканчивается "долго и счастливо" и улыбается.