Пустые ночи

— С тех пор как ты вернулся, я часто думал об этом. … — Кто ты, блять, такой? Ты не Иван. … — А… Что? Я ведь точная его копия… … — Пожалуйста, не говори никому. … — Я правда люблю тебя… Прошу, Тилл. Я не хочу тебя убивать. ***       Тилл проснулся, задыхаясь от немого крика, который так и не сорвался с его губ. Сердце билось с такой силой, что казалось, пробьёт грудную клетку и выпрыгнет наружу, во рту же вязкая слюна с трудом дала сглотнуть надрывные всхлипывания. Тело покрылось неприятной испариной, позабытые в углу простыни были сбиты и неопрятно свисали с края кровати, а ноги безудержно дрожали. Он неуклюже сел, вцепившись короткими ногтями в ткань простыней, всё ещё неровно дыша, чувствуя, как горячие слёзы собираются в уголках глаз. В темноте комнаты Тилл провёл дрожащими руками по лицу, пытаясь привести дыхание в норму и унять клокотавшую в груди панику.       Чувства переполняли его, гремучая смесь из страха, отчаяния и боли. Казалось, что каждая мышца в теле налилась свинцом, а что-то внутри ломалось, подобно стеклу, и это было невыносимо.       Синяки, оставленные отцом создавали на его теле неприглядную картину: какие-то более свежие, только налившиеся болезненным фиолетовым оттенком, а какие-то уже почти сошедшие, они отбрасывали желтоватые тени на бледной коже. Рана на щеке противно зудела даже под пластырем, напоминала о своём существовании. Мама обработала её, сидя вместе с ним в их маленькой ванной, плакала и извинялась за свою слабость. Тилл покачал головой.       Урак нечасто трогал его лицо, бил в основном в живот и по тем местам тела, которые прикрывались одеждой. Возможно он всё ещё опасался проблем и внимания со стороны общественности, но в этот раз Тиллу, кажется, удалось вывести его из себя больше обычного.       Впрочем, ему было плевать на синяки, как и на подбитое эго урода, если это могло помочь матери избежать кулаков Урака.       Тилл никогда не понимал, как Ио могла полюбить это жалкое подобие человека, каким образом она чувствовала по отношению к нему что-то кроме отвращения. Вернее всё, кроме этого.       Тиллу было неприятно даже осознавать, что в их венах текла одна и та же кровь. Будто что-то гнилое забралось под кожу, а дальше и во внутренности — что-то, от чего он никогда не сможет отмыться или избавиться, как бы этого ни хотел. Тилл был рад, что хотя бы внешне перенял черты матери, но порой, смотря в зеркало, мог разглядеть что-то отдалённо схожее с Ураком. Это приводило в ярость.       И даже так он не мог долго злиться на свою мать.       Ио была младшим ребёнком в семье чеболей и со своим нежным характером не могла оправдать ожидания родителей, которых видела в лучшем случае по праздникам. Её воспитывали как удобный инструмент, который после можно было отдать в другую семью, укрепив браком своё финансовое положение. Схемы, которые довольно часто использовались у богатых людей, совершенно безразличных к собственным детям не были чем-то удивительным. Но, наверное, именно поэтому извращённая одержимость Урака показалась матери той заботой, которой она была обделена с самого рождения просто потому, что ей не было с чем сравнивать. И так получилось, что из всех людей его милой маме попался отпетый преступник.       Когда Ио отказалась от всех связей с семьёй и сбежала с Ураком, её никто не останавливал и не искал, вероятно, пытаясь избежать позора, который мог последовать за всем этим, учитывая репутацию отца Тилла. И после того, как Ио оборвала общение с родителями, она больше никогда не интересовалась их жизнью.       Урак и его дерьмовое отношение были единственной стабильностью в жизни Ио.       Она часто оправдывала поведение мужчины тем, что у него сложный период в жизни. Что раньше он был намного терпеливее и заботливее.       Тилл не верил последним двум утверждениям, но о проблемах придурка знал. Он строил какие-то подпольные махинации, действительно был какой-то шишкой во всём этом грязном дерьме по отмыванию денег. Только вот жадность Урака и его безграничная гордость привела к тому, что они все оказались в каком-то отдалённом уголке Японии, затерянные на отшибе суеверной деревушки.       Подойдя к окну, Тилл приоткрыл плотные шторы. В комнате сразу стало намного светлее, первые лучи солнца ударили в помещение, но вместе с тем заставили болезненно поморщиться.       Теперь, оглядев комнату, взгляд зацепился за полку, на которой стояла рамка. Фото было сделано после того, как Тилл закончил начальную школу и изображало его младшую версию широко улыбающуюся в объектив камеры, и черноволосого мальчика с привычно отсутствующим выражением лица. Он хватался за подол формы Тилла и выглядел слишком беспристрастно для ребёнка их возраста.       Тилл подошёл к полке, взяв рамку в руки и нежно провёл по холодной поверхности стекла кончиками пальцев. Улыбка незаметно появилась на лице, когда он увидел усиленно сжатые губы Ивана, как его кривой клык впивался в нижнюю губу — так он делал, когда нервничал, хотя и пытался скрыть. Почему-то в детстве он всегда застывал при виде Ио, сразу переставал быть личным кошмаром в жизни Тилла и просто наблюдал. Раньше он никогда не придавал таким мелочам значения. Казалось, что эта маленькая заноза в его заднице никогда не оставит его в покоя.       Тилл бы многое отдал, чтобы так и было дальше.       Сейчас же ему остаётся собирать оставшиеся в памяти воспоминания о лучшем друге. — Как там говорят? — получилось произнести хрипло. От накатывающих слёз юноша насупился, но всё ещё нежно улыбался изображению в руке. — Имея — не ценим, а потерявши — плачем, да? Жестоко.       Судорожно вздохнув, Тилл поставил рамку на место. — Ты такой идиот.       Отвернувшись, юноша всё ещё мог почувствовать призрак взгляда обсидиановых глаз.       Если бы Тилл знал, то фотографировал бы этого прилипчивого придурка чаще.       Если бы Тилл знал, то постарался бы понять его лучше.       Если бы…       Дверь закрылась с тихим щелчком.       Пронзительный плач цикад за окном был таким же непрекращающимся, как и раздражающим.

***

      Выйдя на улицу, Тилл почувствовал, что жара стояла сравнимая с густым сиропом, забивающим лёгкие. Он вышел из дома, стараясь не хлопнуть входной дверью слишком громко — не хватало еще разбудить Урака, который, судя по храпу, отсыпался после ночной попойки.       На крыльце он посмотрел на свои кроссовки — старые, местами потёртые и изношенные временем. Ему было бы неплохо взять ещё парочку подработок на выходные и, наконец, купить себе новую обувь. Подумав, что рассудит об этом после школы, Тилл поднял взгляд и замер.       До боли знакомая фигура стояла поодаль у покосившегося забора, в тени разросшейся вишни, которая сейчас цвела, отпуская по ветру лепестки приятного нежно розового оттенка. Чёрная школьная форма сидела на парне безупречно, ни единой складки, словно он не стоял здесь битый час под палящим солнцем.       Иван.       Или скорее то, что носило его имя и лицо.       При виде Тилла губы существа растянулись в улыбке. Это была улыбка Ивана — та самая, чуть снисходительная, с едва заметным прищуром темных глаз. Из-под губы привычно виднелся клык. Но Тилл знал: если присмотреться, можно заметить, что уголки губ приподняты не так, как обычно — отрепетированная улыбка Ивана всегда выглядела идеально, а здесь, казалось, в практически идеальной имитации проскальзывали прорехи. — Доброе утро, Тилл, — голос был мягким, глубоким. Идентичным. От этого звука по спине Тилла пробежал холодок, несмотря на душный август. — Ты плохо спал? У тебя круги под глазами.       Юноша сглотнул вязкую слюну, поправляя лямку рюкзака. Сердце забилось в загнанный такт. Ему хотелось закричать, прогнать это чудовище, швырнуть в него камнем. Но вместо этого он лишь глухо буркнул: — Отвали. Мне просто жарко.       Существо, называющее себя Иваном, послушно кивнуло и двинулось рядом, подстраиваясь под его шаг. Школьники шли по пыльной дороге вниз, к зданию, мимо рисовых полей, над которыми дрожало золотое марево. Стрекот цикад был таким же оглушительным: он сверлил мозг, мешая думать. — Я принес тебе воды, — «Иван» протянул запотевшую бутылку. — Мне кажется тебе недостаёт влаги. — Мне эти твои подачки нафиг не сдались, — огрызнулся Тилл, но бутылку всё же выхватил.       Их пальцы соприкоснулись. Кожа существа была прохладной. Не настолько холодной, как у трупа, а именно прохладной, как у камня, лежащего в тени. Словно лишённая жизни. Тилл отдернул руку, словно обжёгся. — Твоя мама снова плакала утром, — заметил «Иван» будничным тоном, глядя прямо перед собой. — И у тебя новый синяк на ребрах. Тот мужчина, твой отец. Урак. Он становится проблемой. Настоящий Иван всегда боялся, что вся эта история закончится… печально.       Тилл резко остановился, поднимая пыль кедами. — Заткнись. Не говори о близких мне людях так, будто что-то о них знаешь. И не смей называть этого урода моим отцом. Не хочу слышать ничего подобного от чудовища.       Существо остановилось тоже. Оно повернуло голову и в тени деревьев его глаза казались абсолютно черными, без белков, но, возможно, это просто игра света. Оно склонило голову набок — жест, который живой Иван делал, когда что-то вызывало у него любопытство. — Почему? — спросило оно. В голосе не было издевки, только пугающее, детское непонимание. — Он причиняет боль тебе. Он причиняет боль Ио. Если его не станет, вам будет лучше. Я могу это исправить, Тилл. Мне не сложно. — Нет! — выкрикнул Тилл, и его голос сорвался. Он схватил «Ивана» за грудки, сминая идеальную ткань пиджака. — Ты не будешь никого убивать. Ты обещал. Ты сказал, что будешь вести себя как он. Иван бы не стал…       Парень осёкся. А не стал бы? Настоящий Иван был одержимым, странным, порой пугающим. В один момент он мог избивать его, в другой — накладывать повязки на раны и мерзко облизывать оставшуюся на щеке кровь. Разве этот чудак не мечтал бы избавиться от Урака, если бы у него была такая сила?       Существо накрыло руки Тилла своими ладонями. Хватка была твёрдой, но не причиняла боли. — Иван хотел этого, — прошептало оно, наклоняясь ближе. Тилл почувствовал запах — не пота или дезодоранта, а сырой земли и чего-то сладковатого, как гниющие цветы. — Я нашел это в его памяти. Глубоко. Он сотни раз представлял, как ломает Ураку шею. Я просто хочу исполнить его желание. И твоё. Я ведь люблю тебя, Тилл. Ведь я — это Иван. — Ты не он, — прошипел Тилл, отталкивая его. — Ты, блять, просто кусок дерьма, который украл его лицо. — Но я единственный Иван, который у тебя остался, — спокойно парировало существо.       Тилл зажмурился. Первым действием на уровне рефлекса было вдарить по лицу, лишенному эмоций. Но парень лишь сжал руки в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Эти слова ударили даже больнее, чем когда-либо могли кулаки отца. Это была правда. Настоящий Иван остался там, в горах, много месяцев назад. Тогда, когда они разделились после вновь вспыхнувшей ссоры и следующей за ней драки, а после Тилл нашёл его уже охладевшим. Ночные поиски пропавшего Ивана привели к оврагу, где тело друга было больше похоже на сломанную куклу.       От этих воспоминаний у юноши в горле встал ком.       Он видел неестественно вывернутую шею. Он щупал пульс, которого не было. Он плакал над ним, размазывая сопли и грязь, умолял очнуться. Корил себя за то, что оставил его в горах одного, потому что вновь импульсивно взорвался на пустом месте. Хотя знал, что Иван, вновь поднимая тему абьюза со стороны отца, лишь хотел ему помочь. Тиллу всегда казалось, что этот богатенький ребёнок его жалеет. Но осознание ошибки пришло к нему слишком поздно. Он уже ничего не мог исправить и даже рассказать кому-либо о трагедии.       Но потом Иван каким-то образом явился целым и невредимым. Сначала сказали, что он находится в больнице из-за сильно обострившейся простуды, а через пару дней друг появился в классе. Смотрел на него привычным взглядом, с одним отличием: в глазах горели красные огоньки. И Тилл, едва дыша в тот момент понял — в них уже не было ничего человеческого. — Пойдём, опоздаем на первый урок, — сказал он, поправляя пиджак, словно ничего не произошло. — Сегодня контрольная по математике. Ты ведь не готовился? Я дам списать.       Тилл смотрел на него, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса и бессилия. Он был слаб. Он не мог сказать правду. Если он расскажет, «Ивана» заберут, изучат или уничтожат. И тогда он останется совсем один в этом аду с отцом-садистом и сломленной матерью. Эгоистичная мысль подпитывала страх одиночества. — Идём, — выдохнул Тилл, снова начиная шагать.       В школе было не легче. Тилл чувствовал на себе взгляды и ему параноидально казалось, что все видят: рядом с ним идет монстр. Но одноклассники лишь здоровались с Иваном, девчонки хихикали, глядя на красавчика, а учителя хвалили его за примерное поведение.       Никто не замечал подмены. Существо идеально копировало повадки друга: его манеру держать ручку, его скучающий взгляд, его привычку постукивать пальцем по парте. Лишь некоторые базово человеческие моменты порой доказывали Тиллу, что это существо не является человеком.       На перемене они поднялись на крышу, это было их давно излюбленное место. Правда на самом деле сначала Тилл прятался здесь от шума и взглядов одноклассников, которые понимали его семейное положение и не раз могли пройтись по больной теме словами, похожими на наждачную бумагу, но а уже после Иван увидел как он скрывается здесь и таскался за ним, хотя Тилл и говорил отвалить. Подумав об этом на языке осела неприятная горечь.       Раскаленный бетон жег подошвы, ветер трепал волосы. Школьник прислонился к ржавой сетке ограждения, закуривая сигарету, которую стянул у отца. Руки всё ещё дрожали от сдерживаемых эмоций.       «Иван» встал рядом, слишком близко. Конечно он бы не стал курить с ним, но внимательно следил за тем, как дым выходит изо рта Тилла, будто это самая интересная картина во вселенной. — Курить вредно, — заметил он. Но не попытался подойти, остановившись у двери. — Это жить вредно, — огрызнулся юноша. Погодя пару мгновений, он упёрся лбом в решётку и процедил хриплым голосом то, что терзало его уже долгое время: — Что случилось с Иваном? — На самом деле я тоже не знаю, — легко отозвался монстр, словно гооврил о погоде. — Память нестабильна, я не могу вспомнить точные детали, но могу сказать, что Иван очень боялся. Не смерти. Он боялся, что ты останешься один. Эта мысль была такой сильной, что она… притянула меня.       Тилл почувствовал тошноту. — Ты сожрал его душу? Куда… он исчез? — Я не понимаю, что для тебя значит это слово, — существо покачало головой. — Но я просто занял пустой сосуд, а настоящего Ивана в этом теле уже не было — только отпечаток остался. Его чувства к тебе… они очень вкусные. Очень сильные. Они структурируют меня. Без них я бы не смог поддерживать форму и расплылся.       Оно протянуло руку и коснулось пластыря на щеке Тилла. — Болит? — Терпимо. — Можно я?.. — существо не договорило, но парень понял.       В каноне их странной дружбы Иван часто обрабатывал раны Тилла. Это было что-то типа ритуала. Мальчишка колебался секунду, но потом кивнул. Ему было страшно, но от мысли, что даже это подобие Ивана исчезнет, было страшнее.       «Иван» аккуратно подцепил край пластыря. Его пальцы трансформировались — совсем немного, на долю секунды кончики удлинились, став похожими на черные щупальца, но тут же вернули форму человеческих пальцев. Юноша дернулся, но не отстранился. Существо провело языком по ране.       Это было отвратительно, мерзко и слишком знакомо, чтобы отстраниться. Чудик при жизни слишком часто делал подобные вещи и если признаться для Тилла они уже казались привычными. Правда теперь, когда настоящий Иван никогда не сможет с ним заговорить или дотронуться, это казалось потерей и отзывалось глубокой печалью.       Боль мгновенно утихла, сменившись онемением. — Так заживет быстрее, — констатировало существо, отстраняясь. Довольное, оно облизнулось. — Твоя кровь на вкус как горечь и железо. Мне нравится.       Красивое лицо друга смотрело на него с обожанием, по свойственному прищуру черных глаз, украшенных густыми ресницами угадывалось родное выражение лица. В свете дня он казался привлекательным, с правильными чертами лица и манящим румянцем. Тилл на мгновение забыл, что он — подделка. — Ты больной, — беззлобно сказал Тилл, отворачиваясь, чтобы скрыть подступившие к глазам слёзы. Он не мог злиться, глядя на это глупое лицо. — Я — Иван, — поправило существо с нажимом. — Тилл, скажи, что я — Иван.       Это звучало как просьба и как приказ одновременно. В глубине чёрных глаз заплясали красные искры. По ощущениям Тилла даже воздух вокруг стал тяжелым, а звуки оживленности школы стихли. Реальность дрогнула, напоминая Тиллу, с кем он на самом деле стоит на крыше.       Школьник посмотрел в лицо своего мёртвого друга. В это красивое, бледное лицо, которое он знал с детства. — Ты Иван, — выдавил он дрожащим голосом. Кривая улыбка и стекающие по щекам слёзы отражались в обсидиановых глазах. — Ты мой друг. Иван.       Мир снова обрел звуки. Существо улыбнулось — на этот раз почти искренне, по-человечески. Как будто и не было всей этой истории. Как будто всё это Тиллу просто приснилось, а его лучший друг всё ещё рядом с ним. — Спасибо, Тилл. Я буду хорошим Иваном для тебя. Даже лучше, чем прежний.       Звонок на урок прозвенел, разрезая пространство насквозь. Тилл затушил забытую сигарету о перила. Ему казалось, что он только что подписал контракт с дьяволом, но, глядя на то, как «Иван» открывает перед ним дверь, пропуская его вперед, он поймал себя на мысли: пока этот монстр рядом, Урак не сможет его тронуть.       А если «Иван» однажды сорвётся и сожрёт его самого… что ж, может, это будет не самый плохой конец.