Древнее зло

Когда всё тело будто проваливается в жидкое стекло, ребята чувствуют, как воздух вокруг теряет форму. Секунда — и фойе исчезает. Вместо него — тишина. Не мёртвая, а плотная, давящая. Она окутывает тело, проникает в душу, вселяя животный страх, из-за которого по телу бегают мурашки. Комната была душной и тесной, стены казались обшарпанными, а в воздухе висел неприятный запах сырости. За окном стояла непроглядная темнота, сквозь которую не доносилось ни звука, кроме нервного тиканья часов.

***

Первым приходит в себя Исаги. Он стоит посреди комнаты, где каждая стена — длинное зеркало в пол. Зеркала блестят от чистоты, словно их до этого тщательно протёрли, но отражения в них искажены: будто стекло живое, двигается, дышит. Когда Йоичи делает медленный шаг вперед, зеркала тоже делают шаг к нему. Повторяют все его движения предельно точно. Он видит себя — но не игрока. Не бойца, готового пройти огонь и воду, чтобы пробиться на стартовую линию футбольной команды. Перед ним стоит обычный, ничего не представляющий из себя парень, сутулящийся у прилавка супермаркета, с потухшими глазами. С такими глазами он напоминает себе мёртвую рыбу, которую часто приносит отец с рыбалки, чтобы мама запекла её на ужин. — Кто ты? — невольно вырывается у Исаги, он не может смотреть на свою безжизненную копию. Отражение улыбается — знакомо, почти жалко. — Я — тот, кем ты стал, когда перестал верить. Когда понял, что никто не видит в тебе будущего, даже ты не видишь его. Ты смирился, что не станешь никем большим, чем я. Слова отдаются эхом. Исаги закрывает уши, но звук идёт изнутри головы. И чем сильнее он пытается отвернуться, тем ближе становится это "он сам". Из зеркал доносится шёпот: «Без футбола ты ничто…» Он сжимает кулаки, заставляя себя выдохнуть и успокоиться. И с каждым выдохом отражения начинают трескаться, словно не выдерживая его решимости. Последнее зеркало рушится, и вместе с ним — тьма.

***

Бачира стоит в идеально белой комнате. Тишина настолько абсолютна, что слышно биение его сердца. Как громко и сильно стучит оно. Стены комнаты казались слишком близко, словно давили, а единственным источником света было тусклое мерцание чего-то непонятного, разобрать не удалось из-за темноты. Он оглядывается — ни зеркал, ни людей. Только пустота. Та самая пустота в душе, с которой он с детства жил до появления его лучшего друга, единственного понимающего его. — Эй… где ты?.. — шепчет он в эту глубокую пустоту. Ответа нет. Его “монстр” — тёмная сущность, которая всегда жила рядом, подталкивала, спасала — исчез. Мегуру нашёл его в картинах собственной матери. Он любил наблюдать за её своеобразным рисованием. То, как кисточка плавно скользит по холсту, оставляя за собой смазанный след. — Эй, не шути! — голос дрожит, отчаяние лезет в горло. Ему страшно потерять такого близкого и родного друга. Он начинает бежать, но с каждым шагом пол становится мягким, вязким, будто он тонет в молоке. «Без него ты не особенный», — звучит где-то над головой. Бачира падает на колени. — Это неправда! Я — это я! Я сам! Я всего добился сам! Из пустоты вспыхивает свет — и перед ним появляется его собственная тень. Она протягивает руку. Бачира тянется в ответ — и всё растворяется.

***

Чигири слышит щелчок — и осознаёт, что стоит в больничной палате. Запах антисептика режет ноздри, белый потолок давит. В глазах рябит, а во рту ощущается металлический привкус. Он пытается пошевелиться — и ужас: нога неподвижна, снова в белоснежном, недавно наложеном гипсе. Мимо проходят врачи и медсестры , но никто не смотрит на него. Даже редкие прохожие, постоянно заглядывающие в окна больничной палаты, сейчас проходят мимо, не обращая никакого внимания. — Эй! Я ведь снова могу бежать! — он кричит, но звук тонет. Из угла выходит медсестра с лицом, скрытым за повязкой : — Нет, Чигири. Ты никогда не бежал. Это была иллюзия. На мгновение он действительно чувствует боль в ноге, такую реальную, что хочется закричать. Но потом — злость. — Даже если я упаду — я всё равно побегу. Он резко встаёт. Гипс рассыпается в пыль. Комната исчезает, оставляя после себя только звук его собственного дыхания.

***

Наги просыпается в тишине. Всё вокруг — мягкий серый свет, похожий на ранний рассвет. Перед ним — Рео. Такой знакомый, с своими прекрасными лавандовыми глазами и мягкими волосами, но кое-что в его образе бросается в глаза больше всего. Он не улыбается. — Надоело, Наги. Я устал тянуть тебя. – Слова режут, будто холод. Они пронизывают тело. — Ты ведь не умеешь играть без меня, да? А я без тебя смогу. И буду куда больше рад сам, нежели с тобой в паре — Рео смотрит прямо в глаза. Наги хочет ответить, но язык будто прилип к нёбу. Рео отворачивается и идёт прочь, тая в тумане. Комната сжимается. Потолок низко, воздух густой. — Подожди, Рео! — он кричит со всей силы. — Не уходи! Но вместо друга остаётся только эхо и собственное отражение в сером стекле: бледное, испуганное, одинокое. Он делает шаг — и отражение повторяет. — Я… сам по себе, — шепчет он. И впервые — верит в это.

***

Когда испытания закончились, зеркала одно за другим начали трескаться. Сначала — тихо, словно кто-то шептал под дых. Потом — звонче, с хрустом, будто ломались кости. Осколки падали на пол медленно, красиво, как снег, но каждый удар этого «снега» отзывался в груди холодом. Бачира проводил взглядом последний кусочек стекла, что отразил его — искажённое лицо, чуть дрожащие губы, глаза, в которых плясал ужас. Потом отражения не стало. Они снова вместе. Перед ними — огромное поле. Необычайно ровное, будто выточенное из серого металла. Трибуны пусты. Воздух пахнет железом и озоном — запахом крови и грозы. Свет исходит ниоткуда и отовсюду сразу, как будто само пространство решило освещать их. — Добро пожаловать в первую игру Blue Lock, — говорит голос сверху. Он спокоен, холоден, безэмоционален. — У вас одна цель — остаться в живых. Эти слова не сразу доходят до сознания. Бачира улыбается — натянуто, будто в надежде, что это просто странная шутка. — “В живых”? Что за чушь… Но Исаги уже чувствует неладное. Всё тело дрожит — не от холода, а от ощущения, будто кто-то вглядывается прямо в мозг. Он делает шаг — и в тот же миг что-то пронзает воздух. Свист. Удар. Мяч. Он летит прямо в Исаги, и, когда врезается ему в грудь, — это не просто боль. Это огонь. Кожа будто вспыхивает, дыхание сбивается, перед глазами всё плывёт. — Ч-что… это?! — он падает на колени, хватая воздух ртом. Бачира рвётся вперёд, но тут же отскакивает — рядом просвистывает ещё один мяч, врезаясь в пол и оставляя след, будто от прожига. Трава, если это можно так назвать, темнеет, словно поджаренная. — Бегите! — кричит Чигири, и его голос эхом отражается в пустом пространстве. Он мчится, но ноги словно вязнут в земле. С каждым шагом — будто чьи-то невидимые руки тянут вниз, в глубину. Бачира видит их — тени. Чёрные, как чернила, без лиц. Они мелькают по периферии зрения, двигаются, словно дыхание. Он вскакивает, кидается в сторону, отмахивается, но попадает в пустоту. — Где ты… где мой монстр… — шепчет он в панике, чувствуя, как сердце бьётся слишком быстро. Наги же стоит неподвижно. Он пытается сосредоточиться, но разум дрожит от страха. Мячи с визгом носятся по полю, отскакивают от пола, от стен, от них самих. Каждый удар — звук, от которого стучит в висках. — Исаги! — Бачира, не туда! — Чигири, быстрее! И всё же они выживают. Как-то. Кровь на ладонях, дыхание вырывается, будто из рваного мешка. Пот, усталость, но где-то в этом хаосе — странное чувство триумфа. Живы. Пока что. Тишина накрывает всё внезапно, как обрыв песни. Мячи падают, звук их ударов стихает. Воздух становится густым. Они стоят в центре поля, тяжело дыша. Никто не говорит ни слова. И тогда Бачира, слабо смеясь, выдыхает: — Похоже, прошли, да? Исаги кивает. — Думаю, да. Чигири садится на землю, закрывая лицо руками. — Если это только начало… Наги не слушает. Он ищет глазами Рео. Тот стоял рядом, буквально мгновение назад. Он должен быть здесь. И тут — звук. Глухой. Тяжёлый. Один мяч, словно из ниоткуда, летит по полю. Они даже не успевают повернуться. Он врезается в Рео. Без вспышки, без крика. Просто — исчезновение. Мгновение назад он был. Теперь — пустота. Только браслет падает на пол и звенит, ударившись о железо. Тишина. Полная, звенящая, страшная. Наги делает шаг. — Рео?.. — тихо, будто боится спугнуть ответ. Второй шаг. На третьем — ветер. Он поднимает пыль, и браслет блеснул на свету, словно насмешка. — Он ведь был здесь, — Наги опускается на колени. — Только что… Исаги не может говорить. Грудь сжимается, будто кто-то обмотал её проволокой. Бачира смотрит в точку, где стоял Рео, и впервые — не улыбается. Просто пустой взгляд, в котором больше нет света. Голос Эго звучит ровно, как будто ничего не произошло: — Потеря — часть отбора. Тот, кто не выдерживает давления, выбывает. Слова звучат, как приговор. Как факт, который нельзя оспорить. Наги сжимает кулаки. — Верни его. Голос не отвечает. — Верни его! — крик, полный боли, злости, отчаяния. Но в ответ — тишина. Эго произносит спокойно: — Перерыв окончен. Готовьтесь к следующему раунду. Свет начинает гаснуть. Пол вибрирует, под ногами раздаётся низкий гул. Поверхность будто растворяется, становится жидкой. Исаги тянется к Наги — но не успевает. Темнота поднимается, как вода, заливает всё вокруг. Последнее, что они видят — браслет Рео. Он медленно скользит в пустоту. Их снова поглощает темнота.