Дуэт

Новый Орлеан, 1933г.       Жара, накопившаяся за день в камнях мостовых Французского квартала, к ночи не думала отступать. Она истончалась, превращаясь в липкую, соленую испарину на висках и втянутых животах. Запахи города густели, становясь почти осязаемыми: сладковатая вонь перезрелых фруктов с закрытого рынка, едкий дымок марихуаны из подворотен, духи дешевых цветов и дорогого, не по карману времени, коньяка. Великая Депрессия затянула петлю, но здесь, в сердце порта, ее душили музыкой. Джаз был не просто звуком. Это был способ дышать под давлением, стон, замаскированный под синкопу, молитва, спетая хриплым голосом саксофона.       «Ла Сорсьер» - прятался, как стыдливый грех. Не вывеска, а потускневшая медная табличка у черного хода в глубине двора колодца, куда солнце не заглядывало даже в полдень. Внутри царил искусственный, бархатный мрак, пробиваемый лишь алыми абажурами настольных ламп и сизыми спиралями сигарного дыма. Воздух вибрировал от низкого гула контрабаса и приглушенного смеха, в котором звенела фальшь. Публика – мужчины с пустыми глазами и слишком начищенными ботинками, женщины в платьях, чьи пайетки отчаянно ловили скудный свет, пытаясь выдать былую роскошь за сегодняшний блеск.       На возвышении, которое с натяжкой можно было назвать сценой, под единственным софитом, светившим как прожектор, стояла она.       Не Беатрис.       Та осторожная, умная тень в очках и строгих платьях оставалась запертой в четырех стенах с пыльными фолиантами.       Здесь, в этом дыму и полумраке, царила Бесси. Ее фигура, облаченная в платье цвета грозового неба – глубокий, холодный серо-синий оттенок, который в полутьме казался почти черным, но при движении отливал сталью, – вырисовывалась силуэтом соблазна и вызова. Цвет платья был выбран не случайно. Он идеально подходил к ее глазам, тем самым холодным, как зимний рассвет над Миссисипи, серым глазам, которые даже в полутьме сохраняли пронзительную, почти металлическую ясность. Темные, как воды той же реки в полночь, волосы были собраны в, казалось бы, небрежный узел, откуда выбивались непослушные пряди, прилипшие к влажной от напряжения и духоты шее. Руки, обхватывавшие микрофон, казались хрупкими – тонкие запястья, изящные пальцы. Но в их хватке, в том, как суставы слегка белели, угадывалась не женская слабость, а стальная воля. Ее губы, подкрашенные темно бордовым, были сжаты в тонкую, неумолимую линию.       Она не пела. Она изрекала. Ее голос, низкий, бархатный, протертый до дыр, как старое пальто, и в то же время острый, как лезвие бритвы, заполнил паузу между тактами и заставил зал забыть дышать. Это была «St. James Infirmary Blues», но перерожденная, пропущенная сквозь мясорубку личной боли. Каждая пауза была глубже, каждый выдох – тяжелее. Она не просила сочувствия. Она констатировала факт: жизнь это агония, любовь – некролог, а смерть – единственный честный финал. Когда ее голос обрывался на полуслове, в тишине звенел не звук, а сама пустота.       В дальнем углу зала, где тени сгущались до черноты чернил, прислонившись к грубой кирпичной кладке, стоял он.       Аластор.       Его облик был безупречен и оттого слегка неестественен, словно дорогая кукла. Тёмно-каштановые, идеально уложенные с пробором волосы, на при том торчащие кудри челки над высоким лбом, всегда приподнятые в вежливой полуулыбке губы. Он был одет в трехчастный костюм глубокого бордового цвета, безупречно сидящий на его стройной, высокой фигуре. Белая рубашка, темный галстук. Его руки были без перчаток – длинные, изящные пальцы лежали на набалдышнике трости, где вместо обычной рукояти была стилизованная, но чисто декоративная завитушка, напоминающая радиоантенну. За стеклами очков с тонкой металлической оправой светились зоркие, ярко-карие глаза – невероятно живые и проницательные. В них была непоколебимая, чуть ироничная уверенность, которая заставляла людей испытывать к нему смесь восхищения и беспокойства.       Интересно, – пронеслось в его голове, пока его взгляд, как скальпель, анализировал сцену. Обычно эти дамочки из спикизи поют о несчастной любви, притворяются разбитыми сердцами, чтобы выманить у богатых болванов еще один бокал шампанского.       Но эта…       Он слушал не только ушами. Он слушал всем существом между нотами. Слушал ту хрипотцу, которая шла не от сигарет, а, казалось, из самой глубины легких. Слушал, как она держала паузу – не для драматизма, а будто ей физически больно было вытолкнуть следующее слово. Это было не представление. Это было вскрытие при всем честном народе.       Она продает не флирт и не надежду. Она продает саму суть отчаяния. И упаковывает это в такую… изысканную упаковку. Его взгляд скользнул по платью, отливающему сталью, по линиям ее тела. Красиво. И опасно. Как ядовитый цветок. Какой же ум должен скрываться за этим прекрасным, скорбным фасадом, чтобы понять, что в этом городе, в эту эпоху, именно это – самый ходовой товар?       Аластор обожал интересные феномены. А этот феномен – эта «Бесси» – пахла чем то гораздо более сложным, чем очередная падшая звезда с Тремэ. В ее боли чувствовалась аутентичность, и именно это делало ее выступление таким мощным оружием. И он всегда ценил хорошее оружие, особенно если им можно любоваться.       Последняя нота, выдавленная из самой глубины легких Бесси, оборвалась, словно оборвалась и сама нить, державшая зал. Тишина продержалась три удара сердца – полная, ошеломляющая. А затем пространство взорвалось. Не аплодисментами, а чем-то первобытным – ревом, топотом, лязгом опрокидываемых стульев. Люди не хлопали – они выли, благодарные за то, что им позволили прикоснуться к этой чистой, неразбавленной боли.       Певица не поклонилась. Она лишь слегка наклонила голову. Быстрый, резкий жест, будто отмахиваясь от назойливой мухи, и фигура сошла со сцены, растворившись в черном прямоугольнике закулисья.       Тень у стены ожила.       Аластор оттолкнулся от кирпича. Его движение было плавным, бесшумным. Трость коснулась пола без стука. Он миновал толпу, не задев ни одного плеча, потому что люди инстинктивно расступались перед его спокойной, непререкаемой уверенностью.       Ну-с, мисс «Бесси», – думал мужчина, прокладывая путь к кулисам. - Давайте посмотрим, что скрывается за занавесом вашего маленького спектакля. Вы просто гениальная актриса? Или ваша боль… столь же реальна, как и прибыль Луи от этого заведения? В любом случае, это обещает быть куда интереснее, чем очередной скучный радио-эфир.       За кулисами царил другой мир – мир голого труда. Пахло тряпьем, пудрой, позевывающим кофейником и человеческой усталостью.       Бесси стояла, прислонившись к прохладной кирпичной стене, затягиваясь дешевой сигаретой. Ее плечи были слегка опущены, маска сценической небожительницы исчезла, обнажив лицо молодой женщины, измотанной до предела. В ее серых глазах, теперь видимых четко, читалась не просто усталость, а глубокая, застарелая укорененная скорбь. Рядом суетился Луи, хозяин заведения, круглый и потный от восторга. — …я говорю, детка, у них слезы в глазах стояли! Настоящие! Ты – чертова королева! — Слезы – самый дешевый напиток здесь, Луи, – ее голос звучал хрипло, беззвучно, лишенный сценического магнетизма. — Они высохнут, прежде чем эти пьяницы доползут до порога.       Именно тогда свет от проходной лампы дрогнул, перерезанный высокой, прямой фигурой. Бесси медленно подняла взгляд.       Перед ней стоял незнакомец в бордовом костюме. Его появление было настолько тихим и внезапным, что на миг показалось, будто он материализовался из воздуха. Вблизи его улыбка казалась еще более искусной, вырезанной из дерева, но в его карих глазах горел живой, острый интерес. — Прошу прощения за это вторжение в ваше святилище усталости, – его голос был таким же, как в эфире: теплый, обволакивающий, с легкой, почти музыкальной хрипотцой, идеально поставленный. — Аластор! Ваш… коллега по ремеслу зачаровывания толп, пусть и с разных сторон микрофона.»       Коллега.       Слово повисло в воздухе, вызывающе неуместное. Она выдохнула струйку дыма, не отводя глаз. Ее взгляд, серый и пронзительный даже в полутьме, изучал его, как изучала бы сложный текст, пытаясь найти подвох. Он выглядел как выходец из другого, более респектабельного мира, но в его вежливости чувствовалась сталь. Оу... Радиоведущий. Тот самый, с «Вечерними грезами, – сообразила она. Голос был узнаваем. Но вживую он был… больше. Не физически. Аурой. — Бесси, – отозвалась она наконец, коротко, как отрубая. Ее рука, тонкая, с коротко подстриженными ногтями, повисла в воздухе для рукопожатия.       Аластор принял ее. Его пальцы были длинными, сухими и на удивление теплыми. Прикосновение было быстрым, точным, но от него по ее коже пробежал странный холодок – не от его кожи, а от самого факта, что этот человек, казалось, видел ее насквозь. — Ваша интерпретация, мисс Бесси… Это не музыка. Это аутопсия, – сказал он, и его слова падали, как отмеренные капли. — Вы вскрываете старую песню и предъявляете публике ее сгнившую душу. Поразительная работа. И, должен заметить, невероятно прибыльная...       Уголок ее губ дрогнул в подобии улыбки. Без тепла, с налетом цинизма, который он тут же отметил про себя. Отлично. Она понимает язык выгоды. — Вы, кажется, хорошо разбираетесь в гнилых душах, мистер Аластор. — О, я считаю их наиболее… поучительными, – парировал он мгновенно, его глаза, скрытые теперь стеклами, будто ощупывали каждую черту ее лица, запоминая малейшую реакцию. — Как и редкие таланты. В вашем блюзе слышится знание потерь, которое… слишком уж глубоко для столь юных лет. Почти личное.       Это было уже не комплимент. Это был зонд, запущенный в ее темные воды. Тактика, которую он отработал до совершенства в своих радиопередачах: задать неудобный вопрос с неизменной улыбкой.       Она не отступила. Не опустила глаз. — В этом городе уроки потерь начинаются раньше, чем азбука, – отрезала она, давя окурок о кирпич. — А вы? Ваши «Вечерние грезы»… Я поймала пару раз. Зловеще. Заставляет усмехнуться.       Прямая атака.       Храбро.       И умно – перевести разговор на меня, – с удовольствием подумал Аластор. Его внутренняя улыбка стала шире. — Зловеще и забавно – лучший эпиграф для Нового Орлеана, что я слышал, – его смех прозвучал мягко, но в нем была искусно встроенная фальшивая нота, словно игла заела на пластинке – прием, который он любил. — Осмелюсь предложить вам сменить декорации. Прогулку, например. Обсудить тонкости нашего… шоу-бизнеса. Без этой давящей атмосферы конца света.       Он махнул рукой, указывая на клуб, но его предложение пахло не свежим воздухом, а тайной. Закулисной сделкой. Возможностью заглянуть за кулисы друг к другу.       Бесси задержала на нем взгляд. Опасность, исходившая от него, не была грубой силой уличного бандита. Она была сложной, интеллектуальной. Он был человеком, который играл с реальностью, как дирижер с оркестром. И эта игра манила.       Медленно, почти неохотно, она кивнула. — Почему бы и нет. Мой концерт окончен. Ведите. Но… – она сделала шаг ближе, и ее шепот, густой и низкий, был предназначен только для него, – только пообещайте, что не будете нашептывать мне в ухо свои радиопьесы. Моих собственных кошмаров мне вполне хватает.       Его улыбка не дрогнула, лишь стала чуть шире, обнажив ровный ряд белых зубов. — О, мисс Бесси, – произнес он, изящно предлагая согнутую в локте руку, – я никогда не рассказываю сказки. Я имею обыкновение… создавать гораздо более интересные истории. И, судя по всему, у нас со временем может найтись материал для одной на двоих.       Она взяла его под руку. Его мышцы под тканью пиджака были твердыми, живыми. Тактильный контакт – часть игры, часть оценки.       Их первый шаг навстречу друг другу был сделан не по залитой лунным светом набережной, а вглубь темного переулка, где эхо последнего саксофонного рыдания смешалось с шепотом далекой реки. Аластор смотрел вперед, его ум уже анализировал полученные данные: голос – подлинное оружие. Боль – вероятно, подлинная. Интеллект – острый. Уязвимость – тщательно скрываемая. Идеально.       Да, мисс Бесси, – думал он, слыша легкий стук ее каблучков по булыжнику рядом со своим. - Вы можете стать самым увлекательным проектом за последние годы. Давайте посмотрим, на что вы способны. И до какой степени… ваша тьма созвучна моей.       Он не знал еще, что эта прогулка – всего лишь увертюра.       Увертюра к опере, которая будет спета не на сцене, а в болотной тиши, под аккомпанемент выстрелов. Но предвкушение чего-то нового, сложного и потенциально весьма полезного уже щекотало его нервы. А Аластор всегда ценил хорошее развлечение.