Остывшая кровь

«Все начинается с хорошего, не так ли? А можно назвать бесконечную молодость и жизнь хорошим? Счастьем или даром Бога? А существует ли вообще Бог? Может он кому-то что-то даровать? Тогда… Это явная пренебрежение к другим, люди бы бунтовали, если б кто-то имел над ними власть. Но разве это не Императоры нашей страны? Они властные, доминирует над всеми нами. Хотя… Скорее помощники Бога. Все же дают какие-то чины, обходя простых крестьян стороной, пренебрегая их благополучию, сбивая с них долги и налоги, что на жизнь остается один червонец золотой. А жандармы их ходят… высматривают каждый раз что-то, пытаясь закинуть несчастного, точнее смертного в темницу, делая их узниками системы. А в это время всех поэтов отправляют в ссылку… Им рты зажимают, руки связывают, если не отрубают сразу же. Этот мир полон всякой несправедливость, пренебрежением ко всем, кто ниже тебя статусом. Почему же Бог так сделал? Строгих и уродливых душой делает своими помощниками, а они только и рады получить еще большую власть над всем. Можно ли этому радоваться? Скорее всего, ведь бесконечность… власти правит всем». Перо со скрипом выводит огненные буквы, которые могли обжечь. Если бы кто-то нашел данную исповедь души, скорее бы всего, повесили. Мужчина, скорчившийся над столом, пытаясь ловить свеч угасающей свечи, устало вздыхает, окуная перо в чернильницу. Он осматривает свое творение, будто оценивает слова, которые выводились сами. Не думав ни о чем, смог написать себе смертный приговор. Губы искривляются в улыбке. Будто это приносит ему радость. Ближайшая казнь или ссылка, в которой можно умереть от холода, вызывали теплые чувства. Он откидывает бумагу в стопку. Она смирно лежит, дожидаясь часа, когда ее наконец-то прочтут, увидят всю натуру, а писавшего повесят. Мужчина прикрывает глаза, а в ушах вновь начинает звенеть чужой голос, который томным голосом проговаривает ту историю. Она режет мозг, заставляя того несчастно застонать. Писать исповеди, обвиняя власть, было намного проще писать, чем слушать басистый голос, чеканивший уже на протяжении нескольких лет одну историю. Мужчина не верит словам, но почему-то руки сами хватаются за новые листы бумаги, раскидывая перед собой, а потом берясь за перо. Жирная капля синих чернил капает, но заменить папирус нет времени, голос может замолчать в любую минуту. 1825 год. Восстание декабристов. Новый император. Народу не понравилось то, что Константин отказался от престола, передавая место какому-то Николаю. Бунтующие пришли на Сенатскую площадь, восклицая: «За Константина и Конституцию!» А в голове мужчины проскакивало лишь безжалостное слово «смертные». Делать людям нечего, поэтому и лезут сами на рожон, хотя всем им жить лет пятьдесят осталось. А император - новый слащавый мальчик, сначала пытался мирно договориться. Это вызывало смех. Человек не познал всю суть своих сородичей. Всплеск эмоций был подавлен, хотя удивило, что молодой император повесил лишь пятеро, а остальных отправил лишь в ссылку. Петербург провинция. На нее должны опираться все, брать примеры, а на Сенатской площади расстилались красные полосы, отдавшие сладким запахом. Хотя для кого они были сладки, а для кого пугающими. Жены декабристов пешком пошли к своим мужьям, поэты скрылись из виду, пытаясь сберечь свои головушки, а крестьяне слова не промолвили об этом. Мужчина снова улыбался. Вся суть человечества. Если ты не согласен с тем, что сильнее тебя, то автоматически становишься согласным. Ночь - прекрасное время суток. Можно услышать в открытые окна, как ругаются семьи, происходят балы, кто-то вызывает кого-то на дуэль. — Петербург-Петербург… — проговаривает тот низким голосом, блуждая по затемненным сумраком улицам. Мужчина оглядывается на распутных дам, которые улыбаются ему и махают изящными ручками, пытаясь привлечь его внимание. Ох, если бы они знали… Ночь - прекрасное время суток. Можно скрыть то, что не нужно видеть человеческому глазу, заглушая пронзительные крики. — Петербург - город сюрпризов, не так ли, милые девушки? — улыбаясь, облизывая губы, которые были покрыты красной вязкой жидкостью, говорит мужчина, кидая взгляд на распутниц. Они стали будто фарфоровые, будто даже милее. Обескровленность им явно к лицу. Оно убирает похотливые мысли, желание поскорее сбежать с отцовского дома хоть с кем-то. Но видно это никогда уже не случится. Ночь - прекрасное время суток. Тогда никто не обращает ни на кого внимания, все заняты лишь собой. Простая человеческая сущность. — Зато, вам будет тепло — трещат дрова, сова где-то вдалеке кукует, а тела нежно кладутся в огонь. Петербург стоит на ушах. Люди пропадают каждую неделю. Иногда один, иногда целыми компаниями. Жандармы обхаживают всю провинцию, находят только в лесу какие-то уж больно большие костры, не понимают для чего они, но записывают это. Император расхаживает по своему кабинету. — За что мне это… — слабый, усталый голос проносится по углам, забиваясь, как маленький ребенок, которого наказали. Чуть-чуть и слезы у мальчишки молодого польются, а от безысходности вовсе упадет на пол — Я уже не выдерживаю… — голос дрожит, руки трясутся, сжимая новый документ, где говорится о пропажах людей. И обязательно нужно подчеркивать, что это крестьяне. Будто они нелюди. Легкий холодок проходит по спине, свеча нервно дергается. Романов застывает на одном месте, боясь повернуться спиной. Ком встречает в горле, когда он ощущает за собой какое-то дыхание и шорох. Хотелось закричать, позвать охрану, в конце концов кинут подсвечник, но тело не слушается, перестав даже сжимать листок, через секунду упавший на пол. — Вы не виноваты — тихий шепот раздался, заставляя Николая распахнуть глаза еще шире, а сердце застучать еще быстрее — Не нужно бояться — вновь… уже более нежный голос. Романов не поворачивается, резко жмурится, про себя читая молитву — Не поможет, божественное создание. Оно вам не поможет — слышится в этом какая-то издевка. Укол под самый бок. Авось, он же император, бояться нечего — Вы не виноваты — вновь и вновь, будто мантра начинает проговаривать сзади стоящий — Не вините себя, они смертные… А вы нет — раздается смех. Наглый, но какой-то особенный. Романов запомнит его на всю свою оставшуюся жизнь — Вы не понимаете этого, но через это проходит каждый новый… обращенный. И император, и… — голос резко замолкает. Николай с интересом приоткрыл глаза, не боясь уже, а вовсе заинтересовавшись в чужих словах. — И?.. — шепотом, почти беззвучно, проговаривает молодой император. За этим следует тихий смешок, говоря сам за себя: «Ты попался, Николай» — И вампир — резко, почти молниеносно Романов чувствует острую боль в шее. Не успевает вскрикнуть, сразу отключается. Бенкендорф расселся на чужом рабочем месте, скучающе перебирая бумаги. Папирусы гласили о новых проблемах в стране. «Крестьяне бунтуют. Крестьяне пропадают. Крестьяне не платят налоги». Смешно, а ведь император был против подобного, когда выделяли статус. «Они же люди!» в воспоминаниях заставляет улыбнуться, вскинув взгляд на лежащего. Худощавый, рыжие волосы с маленькой волной переливаются на поступающем солнышке, бледный, но когда в себя придет и оклемается спустя два-три дня, станет здоровым. Его всегда смешило то, что ни один император не предупреждал своих потомков про обязательную «церемонию», что их потом ждут спустя пару десятков лет правления предки. Улыбка невольно осталось, когда несчастное белое, словно снег, тело начало подавать признаки жизни. Голова ныла, конечности онемели, а глаза ели разлипались. Романов замычал, с большим усилием рукой коснулся головы. Шея особенно гудела, будто с нее текла алая жидкость, выпуская последние жизненные силы парня. Сейчас казалось, что даже воздух вокруг давил, принося адскую боль. — Доброе утро, мое Божественное создание — голос резко ударил, словно колокола церкви. Парень уже и позабыл, что произошло. — Кто здесь?.. — с большими расстановками, шепча, произнес он. Губы слиплись, рот был сухой, казалось, что Романов не пил где-то месяц. — Ваш ангел-хранитель — со слышной усмешкой были сказаны слова. Это не понравилось Николаю. Он понимал, что сейчас явно в уязвимом состоянии, но нельзя же так откровенно издеваться — Не печальтесь, мой хороший, я всего-лишь ваш личный родовой слуга, точнее вампир — последнее слово заставило парнишку резко подняться, боль сразу дала понять, что лучше так не делать, но шок затмил все остальное. — Что? — Романов отыскал глазами того, кто с ним это сделал. За его креслом сидел мужчина, не больше сорока лет, темные волосы и карие глаза, которые блестели. Блестели неестественно, принося дискомфорт, что хотелось закрыться от прожигающего взгляда — Что вы себе позволяете? Я император, а вас могут казнить за дерзость — без сил - это не звучало угрозой. Что заставило Бенкендорфа слабо улыбнуться и подняться со своего места, подходя к парнишки. Преодолев комнату несколькими шагами, он приспустился на колени, вставая перед молодым человеком. Наклонив голову, Александр продолжал улыбаться, но что-то в это крылось… Нежная забота? Переживание? А возможно и действительно насмешка. — Мое Божественное Создание, вы не понимаете — ласково произнес тот, ладошкой касаясь щеки парнишки — Мне самому не нравится, что вам ничего не рассказывают до подобных моментов — тяжелый вздох, заставляя Романова вздрогнуть, но глаза устремились в чужие. Они жгли, убивали на повал, но явно Бенкендорф не знал об этом — Я - Александр Христофорович Бенкердорф, древний вампир семьи Романовых. В мои задачи входит: обращать новых императоров, рассказывать правила вампирской жизн.. — он не успевает договорить, как его руку резко сбивают. — Что вы несете? Вы… Вы решили со мной шутки шутить? Я могу вас казнить! — видимо, у молодых быстро восстанавливается организм, раз после такого они могут кричать. Что ж, Бенкендорфа удивила резкость императора. Он понял, что это будут самые лучшие десять или более лет в его многолетней жизни. — Лучше сжечь, надежнее будет — хмыкает мужчина, подпирая щеку рукой. Он неотрывно смотрит на Романова, от чего тому становится некомфортно, и он разворачивается. — Вы сумасшедший. Никаких вампиров нет в этом мире — тихо произносит парень, куда-то вдаль кабинета. В его голове не укладывается ничего, тем более когда она раскалывается. Он потирает виски, пытаясь хоть как-то утолить боль. — Правда? — резкий шепот раздается прямо возле уха, заставляя Николая испуганно вскрикнуть, отскакивая. Обернувшись, увидел Бенкендорфа, который каким-то чудным образом оказался возле него в долю секунду — Не бойтесь, мое Божественное Создание, вы можете также — улыбка заставляет съежится внутри, нервно дергая кончиками пальцем. — Вы… — Романов не договаривает, отсекает слова, пытаясь придти в себя. Он понимает, что начинает чувствовать сладкий запах. Осмотревшись, ничего не заметил, но это уловил Александра, который лишь хмыкнул. Николай лишь успел моргнуть, как перед его глазами Бенкендорф протягивал изящный бокал, по которому вверх струились золотые ветви дерева. Он вопросительно посмотрел на стоящего впереди, не понимая смысл данного действия. В утвари находилась красная жидкость, а принюхавшись, молодой император почувствовал, что сладкий запах исходит от нее. Внутри все сжалось, будто пытаясь повергнуть восходящее чувство: голод. Романов пугается этой мысли, а еще больше того, что если все это правда, то это - кровь. Человеческая или какого-нибудь животного - не важно, ему жалко любое животное Божественное создание на этой планете. — Пейте — холодный голос пробил на маленькую дрожь, а приказ звучащий, пришлось выполнять, даже не по своей прихоти. Николай взялся за бокал, ощущая его холодность, которая неприятно отдавала пульсацией по всей руки, поднес к губам, пробуя. Ему хотелось думать, что это просто вино. Да, прохладное, только разливное… Но жидкость тягуче полилась, окрашивая стенки. Вино так не может. По телу прошлось маленькое наслаждение. Силы возвращались с каждым миллилитром «напитка», а голова перестала звенеть. Романов сам не заметил, как бокал стал пустым. Когда жидкость перестала наполнять полость рта, он отнял утварь от губ, смотря на нее. Ужас пронесся по каждой клеточки, мысль о том, что это кровь животного заставляя сжаться, а если человека… Николай вскрикнул, откидывая бокал в сторону. По кабинету раздался тупой звук разбитого стекла. Маленькие осколочки заблестели, перенимая свет от свечки. Испуганные глаза метнулись с них на Бенкендорфа. Лицо его не выдавало никаких эмоций, но будто… Будто что-то в этом было, что заставило глаза невольно защипать от слез. — Как малые дети… Каждый новый человек одно и то же — легкий вздох последовал после предложение, которое прозвучало, словно приговор всей жизни. «Человек». Романов еще человек, просто выпил странную жидкость, не так ли? Нет, все остальное не может быть правдой, ведь… — Вы вампир, мое Божественное создание. Примите это с честью — облегчение, накатившее секундами ранее, метнулось назад сразу же, а слезы предательски выступили, обмокая щеку — Ну вы чего? — голос… Уже взволнованно прозвучал, а где-то в глубине души, если у Романова она осталась, забил молоток. Бенкендорф видел многое: крушение кабинетов, восторг, непонимание, но чтобы новый обращенный плакал - впервые. В его услугах нет пункта успокоение. Но что-то делать приходилось, руки сами открылись, а молодой император, не задумавшись, прильнул к чужому телу. — Тише-тише… — шепот ласковый пытался успокоить, а ладонь непроизвольно дотронулась до макушки, нежно поглаживая рыжие пряди. — Вы же шутите? Это неправда — тихий голосок раздался где-то в чужой груди. Такой жалкий, полон надежд, что это ложь. — Я не шучу, мое Божественное создание. Это для вашего же блага. Романов услышал последние слова и резко отпрянул от мужчины. — Моего? Что скажут люди? Что их покровитель чудовище? Они и так в первый день моего правления устроили бунт. Они не хотят меня видеть в этой роли — парень уже кричал. Почему его никто не спросил, хочет ли он вообще этого «обращения»? Его мечта была в том, чтобы находиться ближе к народу, а если пойдет подобный слух, то… — Ваше правление не будет бесконечным. Под конец вашего времени, вы отправитесь к своим предкам. — Убирайтесь отсюда — Романов не хотел подобного слушать. Это все звучало, как бред. Зачем превращать кого-то в вампира, чтоб потом остаться в живых, но прятаться? — Послушайте, мое Божество создание.. — начал вновь Бенкендорф, но в него резко полетела книга, которую схватил Николай и швырнул в стоящего. — Я позову охрану, если вы не уйдете! — Крик пронесся по кабинету, а потом раздался резкий хлопок двери. От Александра простыл след за мгновение, что не могло не радовать. Мысли давили, руки предательски дрожали, ноги подергивались, а каждой шорох заставлял сердце сжаться от страха. Романов боялся, что его увидят таким. Он все же надеется, что это просто галлюцинации, но… Но бокал, разбившийся об пол, напоминал. На маленьких осколках красные пятна стояли клеймом, будто если даже вымыть стекло - они останутся. Все это вызывало бурю эмоций: страх, отчаяние, обессиливание и… некую радость, которую Николай прятал в своей души, оставляя в себе «кусочки человечности». А Бенкердорф знал об этом. Слышал сквозь стены чувства молодого императора, стук его сердца, каждый вздох и выдох. Больно чувствительный у него слух, особенно к обращенным. Некая связь протягивалась. Отчасти, в Романове протекает теперь его вампирская кровь. Это заставляло растянуться в улыбке, постукивая пальцами об пол. Заставить охрану скрыться от кабинета императора для Бенкендорфа было обычным делом, поэтому он смирно ждал, пока Романов обдумает все и рванет искать его. И да, много времени это не занимает, Александр падает, когда открывается врата в комнату. — Снова здравствуйте, Божественное создание — мужчина лукаво растягивается в улыбке, наблюдая снизу на молодого императора. Тот явно был не в восторге, отступил назад, приглашая того войти — Могу вас похвалить, вы дольше всех продержались. — Заткнитесь — сквозь зубы процедил парень, устало усаживаясь на свое кресло. — Как грубо — он театрально расстраивается, смахивая импровизационную слезинку с лица. За этим последовал раздраженный вздох со взглядом, заставляя улыбку вновь появиться на лицу — Ну хорошо-хорошо. Что вам интересно? — Какого черта вы… Вы вообще существуете — Романов не понимает от слово ничего, утыкается лицом в руки, потирая виски. — Мой прадед подписал мирный договор с Петром Первым. Он отказался быть обращенным — начал рассказ Бенкердорф, который повторял уже десятый раз за всю свою жизнь — Вампиры живут спокойно, не трогая мирное население, а их в эту очередь не сжигают. — Почему он смог отказаться, а у меня даже не спросили? — Потому что Екатерина вторая подписала указ, что каждый новый император должен будет обращен — Александр сморщился, вспоминая, как это было — Зачем? — Романов поднял свой взор, внимательно всматриваясь в мужчину. Его лицо показало хоть одну эмоции, кроме эгоизма и высокомерия. Удивительно. — Хотела, чтобы великий род Романовых - был вечен. Мой прадед противился этому, пытался бороться, говоря, что один человек не может править столько времени, а она… — Бенкендорф осекся, прекращая что-либо говорить, отвернув свое лицо. А потом через мгновение вновь повернул, но уже с издевательской улыбкой — Вам нужно научиться охотиться. — Я не буду убивать людей! — воскликнул Романов, подпрыгивая на своем месте и ударяя ладонями по столу. — Никто и не заставляет. Необязательно выпивать человека полностью, пожеланию — усмехнулся мужчина, осматривая того с головы до ног — Хотел еще сказать, что это делать можно. Екатерина позволила это делать только с людьми, которые состоят из похоти, гнева и безрассудство.