Огонь и ветер

Прихожу домой, и пишу тому, кого стараюсь не дергать по пустякам, но кто всегда готов поддержать меня и ответить на мои вопросы. Константин Кинчев, мой учитель, мистическая рабочая пара, тот, кто сделал меня мной, больше, чем любовь и страсть. "Кот, скажи мне... Женя Егоров - он кто? Не может быть, чтобы ты не знал..." На удивление, ответ прилетает мгновенно: "Я-то знаю. Не уверен, что он всё знает о себе и принимает таким, как есть. Принц демонов. Зовут Инфинион. Шестой круг Ада, там полный набор: гордыня, похоть, тёмное очарование. Катерина, куда ты опять влезла?" Я медленно выдохнула. Уголки губ дрогнули в подобии улыбки. Быстро набираю ответ. «Влезла туда, где пахнет серой и рок-н-роллом. Шестой круг... Всего лишь шестой? А я уж испугалась. Спасибо, Кот». Принц демонов. Что ж, это объясняет ту самую неувядающую красоту и холод его прикосновения. И делает завтрашнюю репетицию на Арбате, куда более интересной. И, возможно, даже опасной. Как и положено при большей части моей работы. Его ответ заставил меня вздрогнуть не от страха, а от осознания масштаба. «Всего лишь шестой? Его господин, великий князь Ада мессир Велиар для тебя шутка какая-то? Ты бы была поосторожнее с этим парнем, что ли? Не все разбитые сердца можно склеить». Я почувствовала, как по спине бегут мурашки. Не от упоминания высшего демона, а от той заботы, что сквозила в его словах. Он редко показывал свою обеспокоенность так явно. Попытка отшутиться вышла слабой, и я это знала, прежде чем набрала ответ: «Почему ты решил, будто я к нему неравнодушна, Кот? Это всего лишь работа...» Неуклюжая, детская ложь. Он видел меня насквозь всегда. Ответ пришел почти сразу, в нем читалось упрямство старого воина, который знает, что его не послушают, но обязан сказать: «Мне-то не ври. И себе. Береги себя, правда. Если что — сразу же звони». «Сразу же звони». Он не предлагал прийти и вытащить меня за шиворот, не читал нотаций. Он доверял моему опыту, но... беспокоился. Давно учитель так не беспокоился из-за моих приключений. Он куда спокойнее отнесся к той истории с якудза, когда мне пришлось снимать их встречи в подпольном казино в Осаке. Тогда он лишь сухо поинтересовался, достаточно ли было света для того, что я хотела запечатлеть. А тут... принц демонов. Инфинион. Я откинулась на спинку стула, глядя на потолок. «Не все разбитые сердца можно склеить». Предупреждение было не о физической опасности, а о чем-то более глубоком. О той самой пропасти, что зияла в аметистовой глубине глаз Жени. Но именно это и манило. Эта бездна. Этот вызов. Я потушила свет, погрузив комнату в темноту, остался лишь тусклый свет фонарей за окном. «Хорошо, Кот, — прошептала я в тишину. — Обещаю быть осторожной. Но сердце... мое сердце уже давно не просто стеклышко. Оно закалено в иных огнях.» Завтра на Арбате, меня ждала не просто репетиция. Меня ждала встреча с принцем. И я должна была решить — буду ли я летописцем, охотником... или кем-то еще. Студия на Арбате, оказалась не столько студией, сколько заброшенным архивом, переоборудованным под творческие нужды. Высокие потолки, заляпанные краской стены с осыпающейся штукатуркой, пахло старыми книгами, пылью и, одновременно, свежей проводкой и аппаратурой. Музыканты уже были там, погруженные в предрепетиционный ритуал. Илья и Дмитрий, стоя в стороне, выдавливали из усилителей первые, робкие на слух, но уже злые по ощущениям вибрации на коже аккорды. Юрий Мелисов, ссутулившись, о чем-то тихо и упрямо говорил со звукорежиссером у пульта, его лицо было маской сосредоточенности. Меня у входа встретил Женя. Он выглядел более приземленно, чем вчера: в простой серой футболке, волосы собраны в небрежный хвост. — Проходите. Скоро начнем. Кофе будете? — его голос был немного сонным, но в нем все равно чувствовалась та самая энергия, что вибрировала под кожей. Я встретилась взглядом с его безмятежной синевой. «Что ты знаешь о себе, принц?» — пронеслось в голове. «Знаешь ли ты, что твое имя — Инфинион?» В его спокойных, ещё чуть затянутых поволокой недавнего сна, глазах не было и намека на это знание. Или он просто умел прятать его невероятно глубоко? Нехотя, будто преодолевая сопротивление, я отвела взгляд и кивнула: — Буду. Спасибо. — Пойдемте. — он жестом показал следовать за собой и повел меня вглубь студии, в небольшое помещение, больше похожее на каморку с раковиной, микроволновкой и стареньким чайником. Настоящая «кухня». Он взял банку с кофе, насыпал в две кружки. Движения его были точными и экономными. — Сахар? Сливки? Я наблюдала, как его пальцы, те самые, что вчера сжимали микрофон с такой страстью, что, казалось, он вот-вот треснет, теперь аккуратно орудовали ложкой. — Да, пожалуйста. — я отлично научилась варить кофе по всем восточным рецептам, с различными специями, но так и не смогла заставить себя пить его горьким, как лекарство. Мне всегда требовалось что-то, что смягчало горечь. Он поставил передо мной кружку с ароматным паром. Наше общение пока было похоже на этот кофе — горячее, но разбавленное социальными условностями. — Ну что, — сказал Женя, облокачиваясь о стойку и делая глоток из своей черной кружки. — Готовы увидеть, как рождается хаос? Из зала донеслись первые, уже уверенные аккорды, и стены студии задрожали. Юрий что-то крикнул в нашу сторону. Репетиция начиналась. Я взяла свою кружку, чувствуя тепло через толстую керамическую стенку: — Больше, чем готова, — ответила я, и в моем голосе прозвучала не только уверенность, но и вызов. — Покажите мне, какие вы на самом деле. Мы как раз допиваем кофе, когда из зала доносится голос Юрия: — Женя, давайте начинать. И фотографа веди сюда. Потом полюбезничаете... В его голосе — не грубость, а именно лёгкая, уставшая насмешка. Та, что рождается за годы совместной работы, когда все друг у друга на виду. Женя вздрагивает, будто пойманный на чём-то, и виновато улыбается мне, как мальчишка. Он отставляет свою кружку. — Не обращайте внимания, — тихо говорит он, пока мы идём обратно в зал. — Они всё время меня подкалывают, что я «звезда», и все женщины меня хотят. Везде и всюду. В его улыбке есть что-то беззащитное, почти уязвимое. И в этот момент он кажется таким человечным, таким далёким от того величавого принца во тьме. Маска? Или он и правда не знает? Я лишь покачиваю головой, с лёгкой улыбкой. «Не все», — хочется сказать, но я держу это при себе. — Идём работать, — соглашаюсь я, переключая внимание на камеру в руках. Щелчком проверяю настройки. Объектив уже смотрит на мир, готовый ловить не просто моменты, а суть. Войдя в зал, я встречаю взгляд Юрия. В его усталых глазах — не насмешка, а скорее оценка. Предупреждение? Он видит, что я не возмутилась в ответ на его колкость, не смутилась, а просто заняла позицию для съёмки, растворяясь в пространстве, как и положено хорошему документалисту. Женя направляется к микрофону, поправляя наушник. Он делает глубокий вдох, и его поза меняется. Плечи расправляются, взгляд теряет ту самую виноватую мягкость и становится сосредоточенным, острым. Он ловит мой взгляд через зал, и в его глазах на мгновение вспыхивает та самая хищная искорка, что я видела на концерте. Будем работать. Да. Покажи мне, кто ты на самом деле. А я это сохраню. Тишина в студии взрывается. Не просто звуком, а плотной, почти осязаемой материей, в которой вибрируют струны, дребезжат тарелки и пульсирует бас. Я становлюсь тенью, призраком с камерой, растворяюсь в полумраке у стены. Мой объектив — это глаз, видящий то, что скрыто за музыкой. Женя. Он у микрофона, и его лицо — это отдельное представление. В один момент он зажмуривается, пропуская через себя первую строчку, и на его лице — мальчишеское сосредоточение. В следующий — его черты резко заостряются, губы обнажают зубы в беззвучном рыке, брови сходятся в линии ярости. Это уже не человек, а хищник, воплощающий в звуке древнюю, дикую силу. Принц демонов, — шепчет во мне голос. И я ловлю этот миг, когда его глаза становятся абсолютно черными от расширенных зрачков, и в них нет ни капли того солнечного парня, что пил со мной кофе. Юрий. Он стоит чуть в стороне, его гитара — не инструмент, а продолжение рук, нервная система, выведенная наружу. Пальцы бегут по грифу со слепой скоростью, тело раскачивается в такт, но его лицо... Оно спокойно. Пока вдруг он не поднимает голову, не смотрит поверх всех, и в развороте его плеч, в гордой посадке головы, в этой особой, томной улыбке, внезапно вспыхивает кровь предков. Потомок горских князей. Да. Это другая корона, другая версия величия, отточенная веками, а не бесконечностью. Не слишком ли много коронованных особ на квадратный метр? Мир явно готовит какую-то шутку. Дима Процко. Его ритм-гитара — это стальной хребет песни. Он то улыбается своей тихой улыбкой, ловя взгляд кого-то из группы, то хмурится, вслушиваясь в свой звук, и его лицо становится маской предельной серьезности. Он — сердцевина, надежная и неизменная. Илья. Бас-гитарист. Его игра ровная, техничная, без суеты. И когда мой объектив наводится на него, он не отворачивается, не строит рож. Он просто спокойно смотрит в камеру, принимая ее присутствие как данность. Его позирование — не наигранное, а простое признание: «Да, я часть этого, снимай». Дед. Ударник. Его ритм — это дыхание всего этого механизма. И между сменами, в короткие паузы, он бросает в пространство едкие, как уксус, комментарии, от которых все хохочут. «Юр, ты опять тот самый лад ищешь? Он от тебя в горы сбежал!» Его присутствие — якорь, не дающий всей этой магии улететь в небеса. Я снимаю всё. Не только их самих, но и пространство между ними — эти взгляды, кивки, молчаливое понимание. Я снимаю не просто рождение песни. Я снимаю древний ритуал, где каждый играет свою вечную роль: князь, воин, маг, шут и... принц из иного мира. И я — летописец, стоящий на грани. Воздух в студии гудел от энергии и концентрации. Я двигалась бесшумно, экономно, находя ракурсы. Чтобы поймать идеальный кадр Жени с низкой точки, я опустилась на колено, прицеливаясь объективом в его напряженное, искаженное вокалом лицо. В этот момент из-за спины, со стороны ударной установки, раздался едкий голос Деда: — Ну вот, она уже на коленях. Не рано ли? Сердце у меня ушло в пятки, но не от стыда, а от внезапной, холодной ярости. Я не шелохнулась, не дала им увидеть то самое выражение на своем лице. Но я увидела, как прервалось дыхание Жени. Как его взгляд, только что полный огня, померк, и в нем вспыхнула знакомая, усталая обида. Он был самым молодым, мальчиком в этой команде ветеранов, и такие подколки — про поклонниц, про его якобы вселенское обаяние — были его ежедневным крестом. Я медленно, с полным сознанием своего достоинства, поднялась с колена, будто не услышала ничего, кроме музыки. Я опустила камеру и обернулась. Взгляд мой был не злой, не оскорбленный, а спокойный и тяжелый, как свинец. Он скользнул по Деду, который уже снова долбил в бочку и лупил по тарелкам, сделав вид, что это просто шутка, потом по Юрию у пульта, и остановился на Жене. — Мне просто нужен был самый лучший ракурс, — сказала я голосом, который резал грохот музыки своей ледяной четкостью, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно. — И встав на колени, я проявляю себя в качестве фотографа, а не фанатки пока. Думаю, профессиональный момент всем здесь сразу же был понятен. В студии на секунду повисла неловкая тишина, нарушаемая только шипением усилителей. Юрий Мелисов хмыкнул за пультом, но в этот раз без насмешки — скорее с одобрением. — «Вне времени», припев, с начала, — сухо скомандовал он, возвращая всех к работе. Женя встретился со мной взглядом. И в его синих глазах я увидела не просто благодарность. Я увидела глубокое, безмолвное понимание. Взгляд человека, которого наконец-то не втянули в его же старую, надоевшую всем комедию, а защитили, дав отпор на его территории. Он кивнул мне, едва заметно, и снова подошел к микрофону, и в его осанке появилось что-то новое — больше уверенности, меньше такой неуместной для звезды юношеской уязвимости. Я подняла камеру. Война с предрассудками была выиграна одним точным ударом. Теперь можно было снова работать. И я знала, что с этой минуты он будет видеть во мне не очередную бабочку, летящую на свет его улыбки, а союзника. Юра стоял у раковины, запрокинув голову и делая глубокие глотки воды прямо из бутылки. Я подошла так близко, что он вздрогнул, почувствовав мое присутствие за спиной. Он обернулся, вытирая рот тыльной стороной ладони, и в его усталых глазах мелькнуло удивление, а затем — понимание. Он слышал ту самую реплику. Холодная ярость, густая и тягучая, все еще кипела во мне. Я не ханжа. И уж точно не невинный цветок. В тишине спален я изучала искусства, способные свести с ума и унизить самого надменного демона. Но это было мое. Личное. И не имело никакого отношения к работе. — Юра, — начала я, глядя на него в упор, не отводя глаз. — Скажите, чтобы с вами работать, обязательно спать с вокалистом? Он смущенно отвел взгляд, поставил бутылку на стол. Потом, собравшись, снова посмотрел на меня, чуть приподняв бровь. В его взгляде была не злоба, а скорее усталое любопытство. — Но он же нравится Вам, Екатерина, разве нет? — парировал он своим вопросом мой вопрос, его голос был тихим, без насмешки. Я сухо кивнула, не разрывая зрительного контакта. Мои пальцы сжались, но голос оставался ровным и холодным. — О да. Но вдруг ему не нравлюсь я? Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Юрий замер, изучая мое лицо. Он искал истерику, кокетство, игру — и не находил ничего, кроме стальной, профессиональной обиды и прямолинейности, граничащей с вызовом. Он медленно выдохнул, и его плечи слегка опустились. — Вы не очередная, — констатировал он, и в его голосе впервые зазвучало нечто похожее на уважение. — Женя... он не то чтобы не... — он запнулся, подбирая слова. — Он просто не ищет лёгких путей. И не пользуется положением. А ребята... они так шутят. Привыкли. Просто... — он сделал паузу, глядя куда-то за мою спину, в зал, где слышался смех Жени и Дмитрия. — Не усложняйте. Работайте. А там... видно будет. Он кивнул мне, взял свою бутылку и прошел обратно в зал, оставив меня на кухне с гулом в ушах и постепенно отступающей яростью. Он не извинился. Но он признал мою правоту. И дал понять, что игра идет по другим правилам. Правилам, где мой профессионализм и его странная, уязвимая честность значат куда больше, чем дешёвые подколки и предсказуемые сценарии. Я глубоко вздохнула. Что ж. Значит, будем играть по-честному. Как ни странно, это было куда опаснее. Смотрю Юре вслед, на его упрямую, уставшую спину, прежде чем вернуться в зал. Секрет мой прост и сложен одновременно: меня всегда притягивала сдержанная мощь. Та, что не кричит о себе, но чье присутствие меняет гравитацию в комнате. Как Константин Кинчев — неистовый пророк, чья сила в тишине между словами. Как Владимир Холстинин — кузнец, выковывающий не песни, а целые миры из огня и металла. И в иных обстоятельствах... да, в иных обстоятельствах моя душа, моя сущность потянулась бы к Юрию. Умный. Начитанный. Создатель. Демиург, что из хаоса звуков ткет упорядоченные вселенные. Мы должны были бы понимать друг друга с полуслова, чувствовать на одной волне. Он — родственная душа, тот, с кем можно молчать у костра, глядя на звезды, и знать, что мыслишь одинаково. Но... Женя. Он врывается не как мысль, а как стихия. Он заполняет собой всё пространство, вытесняя воздух, заставляя вибрировать самые потаенные струны. Его сила — не в сдержанности, а в откровении, в обнажении той самой бездны, что пугает и манит. Он не создаёт миры — он их поджигает. И перед этим пламенем меркнет даже твердая, надежная мощь демиурга. Полюбить, так королеву? — ироничный внутренний голос напоминает старую истину. Что ж, судьба, кажется, предлагает мне на выбор двух «коронованных особ». Юрия — короля своего замка, своего творения. И Женю — принца из иного мира, чья корона сплетена из тьмы и очарования. Один сулит понимание и родство. Другой — падение в бездну, где стираются грани, и единственным ориентиром становится этот аметистовый взгляд. Я делаю шаг из кухни обратно в грохочущий зал. Мой взгляд сначала находит Юрия у пульта — мудрого, сложного, предсказуемого. А затем скользит к Жене, который, уловив мой взгляд, оборачивается, и в его глазах снова вспыхивает тот самый огонь. Выбор? Возможно. Но разве можно выбирать, когда сердце уже откликается на зов другой, чужой вечности? Падай в бездну и сгорай. По крайней мере, падение обещает быть ослепительным. Возвращаясь в зал, я ловлю на себе взгляд Жени — настороженный, вопрошающий, и взгляд Юрия — тяжелый, оценивающий. И внезапно, все сложные узлы в моей голове начинают распутываться. Наверное, я всё слишком усложняю. Правда ведь? Чтобы работать — не обязательно начинать интрижку. Чтобы любить — не обязательно сгореть в пламени плотской страсти, можно разжечь и ровный, глубокий огонь, который греет, а не испепеляет. А если душа чувствует тягу — не нужно ломать голову над выбором. Просто иди на зов. Если, конечно, хватит смелости. Я смотрю на них по очереди. На Юру — демиурга, чья сила в титанической работе духа. На Женю — стихию, чья сила в абсолютном, безудержном самоизлучении. Ох, боюсь, не поймут меня эти коронованные особы, если буду метаться между ними, не принимая в расчёт их чувства. А какие, собственно, чувства? Их еще нет. Есть лишь смутное притяжение, интерес, вспыхнувшая искра. Строить драму вокруг этого — все равно что устраивать пожар из одной спички. Но и проигнорировать знаки судьбы, эти странные, мистические переплетения, было бы верхом неосмотрительности. Судьба редко стучится дважды, и уж тем более — в таком сопровождении. Я подхожу к своему фотоаппарату, тщательно протираю объектив. Делаю глубокий вдох, и с выдохом отпускаю остатки холодной ярости и смятения. Наверное, Юра прав. Есть здесь и сейчас. Здесь и сейчас я фотограф. Я профессионал, которого наняли для работы. А всё остальное... всё остальное приложится. Или не приложится. Или превратится во что-то третье, что я пока не могу представить. Я ловлю взгляд Жени и позволяю себе небольшую, спокойную улыбку — не фанатки, не влюбленной женщины, а человека, который вернулся в состояние равновесия. Затем киваю Юрию, давая понять, что инцидент исчерпан, и я готова продолжать работать. А там — как пойдет. И в этой мысли нет обреченности или страха. Есть лишь тихое, сосредоточенное ожидание. Готовность принять любой поворот сюжета, который приготовила эта странная, двойная корона судьбы. Ведь именно в такие моменты и рождаются самые интересные кадры. И самая настоящая жизнь. Я продолжаю снимать, но теперь мой взгляд и объектив находят иной объект. Я отдаю больше времени Юрию. Он — как фьорды Скандинавии: холодная, величественная красота, скрывающая невероятную глубину и сокрушительную мощь. Ирония в том, что он — сын восточных гор, но в его творческой сути живет эта северная, эпическая строгость. Его пальцы на грифе — это ледяная точность, его сосредоточенность — глыба гранита. И затем я поворачиваюсь к Жене. Он — знойный вечер в Каире, когда солнце уже село, но камни мостовых еще отдают жаром, а в воздухе витают пряные запахи и шепот древних тайн. Его энергия — влажная, плотная, гипнотическая. Каждый его взгляд, каждый жест — это искушение. Я ловлю себя на том, что не выбираю, а просто следую за потоком, за этой странной полярностью, которую они создают вместе. Когда репетиция подходит к концу, и музыканты начинают расслабляться, я подхожу к Юрию. Решение — за ним. — Фотографии требуют обработки, — говорю я, глядя прямо на него. Мой голос ровный, деловой. — Как насчет еще одной встречи завтра или на днях? Приеду с ноутбуком куда скажете и всё покажу. Я не смотрю на Женю, но чувствую его внимание, как физическое прикосновение. Я предлагаю это Юрию, признавая его главенство, его роль демиурга. Это жест уважения к иерархии и к нашему недавнему разговору. Юрий медленно кивает, его усталый взгляд блуждает по моему лицу, будто ища скрытый смысл. — Да, это разумно, — говорит он наконец. — Завтра вечером я буду в кафе на Арбате. Можем встретиться там. Тихо, спокойно. Никто не помешает. — Идеально, — я слегка киваю. — В восемь? — В восемь, — подтверждает он. Только тогда я позволяю себе перевести взгляд на Женю. Он наблюдает за нами, прислонившись к стене, и на его лице играет та самая неуловимая улыбка. В его глазах — не ревность, а скорее азарт. Как будто он понимает, что игра только началась, и ход сделан именно так, как должно было быть. Я собираю свое оборудование с чувством странного удовлетворения. Поле выровнялось. Правила установлены. А что будет завтра в кафе... что ж, это будет новая глава. И я буду готова.