Привычки гениев

Странные вещи происходили с графом Бенкендорфом. Он ловил себя на том, что, составляя очередной рапорт о «подозрительной деятельности» Пушкина, вдруг с усмешкой вспоминал, как тот, обливаясь на холоде, назвал его «Ваше Сиятельство» с такой искренней, почти дикарской улыбкой. Однажды, проходя мимо книжной лавки, он машинально купил только что вышедший томик со стихами Пушкина А.С. и, вернувшись домой, с удивлением обнаружил, что читает его уже третий час подряд, забыв о докладе по делу о пропавших казенных чернильницах. Он даже как-то раз, беседуя с императором, вместо привычного «этот безумец Пушкин» вдруг сказал: «Этот… оригинал Пушкин», и тут же покраснел, и исправился. Николай и Жуковский переглянулись, но ничего не сказали. Семя симпатии, противной и необъяснимой, было посеяно. Тем временем, Николай и Василий нашли свой, особый ритм. Их общение уже не ограничивалось беседами в стенах кабинета. Как-то раз государь, зная о любви Жуковского к природе, пригласил его на прогулку в Летний сад без свиты. — Василий, смотрите, — сказал Николай, указывая на двух ворон, деливших корку хлеба. — Прямо как мы с вами во время обсуждения дел государства: снаружи — такие важные и непримиримые, а на деле — делят одну идею на двоих. Жуковский рассмеялся: — Ваше Величество, я бы скорее сравнил нас с теми лебедями на пруду. Со стороны — грация и невозмутимость, а под водой — лапки работают без устали. — Чтобы плыть в одном направлении?» — уточнил Николай, останавливаясь. — Чтобы не сбиться с курса, — тихо ответил Жуковский, и их плечи ненадолго соприкоснулись. Неловкости, однако, избежать не удалось. В один из вечеров, когда они вдвоем разбирали в кабинете кипу старых карт, Николай, желая достать свиток с верхней полки, неловко задел локтем тяжелый атлас. Тот полетел прямиком на голову Жуковскому. Василий Андреевич инстинктивно увернулся с грацией, которой у него никто не подозревал, но при этом отскочил прямо в стоявшую за ним этажерку с коллекцией минералов. Несколько агатов и аметистов с грохотом покатились по полу. На секунду воцарилась мертвая тишина, а затем оба разразились смехом. Николай, хохоча, опустился на колени, чтобы помочь собрать камни. — Василий, вы драматичнее Пушкина в его лучшие минуты! — сквозь смех произнес он, их пальцы встретились над темно-фиолетовым аметистом. — Я думал, вы сейчас прочтете элегию о бренности бытия. — Бытие, Ваше Величество, оказалось весьма материальным и твердым, — он не отнял руку. Николай тоже не спешил убирать свою. — Знаете, а ведь это моя любимая коллекция», — сказал государь, его голос внезапно стал низким и задушевным. Он перевернул камень в их сплетенных пальцах. — Но сейчас в моих руках нечто куда более ценное. Василий Андреевич почувствовал, как по его щекам разливается жар. Он попытался отшутиться: — Ваше Величество, вы сравниваете меня с булыжником? — Нет, — Николай поднял на него те самые голубые глаза, которые в спокойствии излучали обаятельную доброту. — Я говорю о чем-то теплом, хрупком и куда более прекрасном. В этот самый момент дверь кабинета с привычным для Бенкендорфа треском распахнулась. — Ваше Величество! Я выяснил… — он замер, увидев картину: император и придворный наставник, сидя на полу среди разбросанных камней, держатся за руки, а их лица окрашены румянцем как у лицеистов, пойманных на шалости. Николай медленно, не выпуская руки Жуковского, поднял голову. — Александр Христофорович, — его голос вновь обрел металлическую твердость, но в глазах искрились чертики. — Вы как раз кстати. Помогите нам… восстановить минералогический порядок. Или у вас есть донесения поважнее? Бенкендорф растерялся. Его взгляд перебегал с царственной, но несколько помятой фигуры государя на смущенного Жуковского, то на их все еще сплетенными пальцами. — Я… то есть… — он запнулся и, к собственному ужасу, выдавил: — Это касается Пушкина. Он… он написал новую поэму. «Полтава». Я… прочел ее. Так... для контроля! И должен признаться… она… мощная. Жуковский не удержался и фыркнул. Николай поднял бровь. —Вы говорите о ней не как о «возмутительной», а как о «мощной», граф? Прогресс налицо. — Да нет же! То есть да! То есть… — Бенкендорф был в панике. — Она, конечно, полна вольного духа, но… сюжет захватывает! Я даже… забыл сделать пометки для доклада. Признание вырвалось против его воли. Наступила пауза, а затем Николай громко рассмеялся, наконец отпуская руку Жуковского. — Поздравляю, граф. Кажется, искусство победило цензуру. Василий Андреевич, вы слышите? Нашего Александра Сергеевича ждет новая, самая неожиданная похвала. Бенкендорф, пунцовый от стыда, пробормотал что-то о неотложных делах и ретировался. Когда дверь закрылась, Николай снова посмотрел на Жуковского, и его взгляд смягчился. — Где мы остановились? Ах, да… На чем-то теплом, хрупком и прекрасном. — И, кажется, весьма прочном, чтобы выдерживать падение минералов и вторжение графов, — добавил Жуковский с улыбкой, вставая и протягивая руку, чтобы помочь подняться императору. Николай взял его руку, но не для того, чтобы опереться, а просто подержал ее в своей на секунду дольше, чем того требовал этикет. — Именно. Самый прочный минерал в моей коллекции. В это время Пушкин, зайдя в кондитерскую Вольфа и Беранже, с удивлением увидел, что граф Бенкендорф, сидя в углу с чашкой чая и его рукописью, что-то увлеченно помечает на полях. «Снова цензура?» — подумал поэт, но, присмотревшись, не разглядел на лице графа гнева — наоборот самую настоящую заинтересованность. Александр Сергеевич пожал плечами и заказал себе двойной порцию мороженого. «Мир сошел с ума. Но, черт возьми, иногда это даже приятно».

***

Решив лично вручить Пушкину какое-то малозначительное предписание, на деле — просто удовлетворить своё внезапно возникшее любопытство увидеть поэта за работой, граф Бенкендорф в неурочный час подъехал к дому на Мойке. Он уверенно поднялся к кабинету и постучал. В ответ — гробовая тишина. Он постучал настойчивее. Из-за двери донесся оглушительный, яростный рев, от которого у графа задрожали поджилки: — Пошли вон! Чёрт бы побрал всех, кто мешает! Не входить! Убирайтесь к чёрту! Дверь осталась запертой. Александр Христофорович ошеломлённый и облитый желчью, отступил. Он спустился вниз, к своему экипажу, всё ещё не в силах прийти в себя от такой неслыханной дерзости. В голове роились планы немедленных репрессий: ссылка, арест, запрет на публикации… Именно в таком смятении, с побагровевшим лицом и трясущимися руками, он и столкнулся на дворцовой набережной с Жуковским. Василий Андреевич, увидев взъерошенного графа, сразу всё понял. — Александр Христофорович, вы как на поле брани! — окликнул он его. — Что случилось? Неужто опять Наполеон высадился? — Ваш… ваш Пушкин! — выдохнул Бенкендорф, едва не падая от возмущения. — Он… он на меня нарычал! Как дикий зверь! Я, шеф жандармов, являюсь к нему с визитом, а он меня… гонит прочь! Жуковский с трудом сдержал улыбку и мягко взял графа под локоть. — Пойдёмте, прогуляемся. Свежий воздух прочищает не только лёгкие, но и мысли. Вы, я вижу, попали под его «творческий грозовой фронт». — Какой ещё фронт? — фыркнул Бенкендорф, но позволил увести себя вдоль Невы. — Видите ли, граф, — начал Жуковский, подбирая слова, — у Александра Сергеевича есть железное правило: с часа до трёх дня — абсолютный запрет на визиты. В это время он либо сидит за столом, обливаясь потом и чернилами, либо ходит по комнате, как раненый лев, обдумывая строфы. Это его священное время. В эти часы он не поэт, а ремесленник, ограняющий свои бриллианты. И тот, кто посмеет помешать… ну, вы сами видели последствия. — Но это же дикость! — воскликнул Бенкендорф, останавливаясь. — Я должен подстраиваться под его капризы? Я представляю императора! — Нет, граф, — мягко, но твердо возразил Жуковский. — В эти два часа он слушается только Музу. И Муза, должен сказать, особа строптивая и ревнивая. Она не терпит конкуренции в лице шефа жандармов. Представьте, что вы ведёте сложнейшее следствие, и вот в самый важный момент к вам в кабинет врывается… ну, не знаю… Петр Андреевич Вяземский с предложением послушать его новые эпиграммы. Бенкендорф непроизвольно поморщился при одной только этой мысли. Жуковский заметил это и рассмеялся — тихо, доброжелательно. — Вот видите? Вы уже понимаете, а теперь умножьте это раздражение на гений Пушкина, и получите тот ураган, что едва не снёс вас с порога его дома. Бенкендорф шёл несколько минут молча, размышляя. Внезапно он нахмурился и повернулся к Жуковскому. — Знаете, Василий Андреевич, я давно хотел спросить. Почему вы? Зачем вам всё это? — Он сделал широкий жест, словно охватывая всё пространство от Пушкина до дворца. — Вы защищаете Пушкина, хлопочете за какого-то малороссийского живописца Шевченко, просите за Кюхельбекера, ходатайствуете о бедном Батюшкове… Вы — придворный, наставник наследника. Ваше положение прочно. Зачем вам эта вечная борьба с ветряными мельницами? Что вы с этого имеете? Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Жуковский опустил глаза. Его обычно спокойное лицо на мгновение стало печальным. Он попытался отшутиться, как делал всегда: — Видите ли, граф, ветряные мельницы — отлично закаляют душу, а что до выгоды… так я, пожалуй, самый богатый человек в России. У меня есть целая коллекция благодарных взглядов. Но на этот раз шутка не сработала. Бенкендорф смотрел на него пристально, и Жуковский видел, что граф понимает — за этими словами скрывается нечто большее. Он вздохнул и посмотрел на мутные воды Невы. — В детстве, Александр Христофорович, я был очень одиноким и… уязвимым мальчиком, — начал он тихо. — Меня спасала доброта других. Учителя, друзья, даже слуги… кто-то подал руку, кто-то — доброе слово, кто-то — просто не отвернулся, и я всегда был этому безмерно благодарен. А благодарность, если она настоящая, — это не чувство, а долг — протянуть руку следующему. Мир часто бывает жесток и несправедлив, и кто-то должен стоять на его обочине и поднимать тех, кто споткнулся. Просто потому, что ему самому когда-то помогли подняться. Он умолк. Бенкендорф смотрел на него, и его привычно суровое лицо смягчялось. Он видел перед собой не придворного интригана, а доброго и ранимого человека, который, заняв высокое положение, не забыл, каково это — быть слабым. — Так что, граф, — снова улыбнулся Жуковский, возвращаясь к своей обычной лёгкости, — когда я защищаю Пушкина от вашего гнева, я, по сути, отдаю старый долг. Просто процент по нему выходит довольно высоким. Бенкендорф медленно кивнул. Он ничего не сказал, но в его глазах исчезло прежнее раздражение. Он просто на мгновение положил руку на плечо Жуковского — жест неловкий, но искренний. — Пойдёмте, — буркнул он. — Выпьем чаю. Без вашего сумасшедшего друга.

***

Вечером, докладывая государя об успехах наследника, Жуковский вскользь упомянул о неудачном визите Бенкендорфа. — Представляю его лицо, — усмехнулся Николай, откладывая перо. — Надо же, наш бульдог напоролся на дикобраза. — Он, кажется, начинает его понимать, Ваше Величество, — заметил Жуковский. Николай встал и подошёл к поэту на расстояние вытянутой руки. Его взгляд стал тёплым и пронзительным. — Он не один такой, — тихо сказал государь. — Есть кое-кто ещё, кто благодаря вашему терпению и доброте смог разглядеть за придворным этикетом... настоящий клад. Их взгляды встретились, и в этот раз Василий Андреевич не отвел глаз, чувствуя, как на душе у него становится тепло и спокойно.