Сквозь жар

Кира вжимала ее в открытый шкаф, шипела, когда чувствовала, что расстояние между ними лишь сокращается. Кислорода ужасно не хватало. Нос, кажется, был полностью забит запахом чужого мужского парфюма, смешанного с сигаретами. Лиза не выдерживала напора, задыхалась, пыталась взглотнуть воздуха, но все пути были безжалостно перекрыты. Рука Медведевой лежала на её подбородке, прикрывая рот. Нельзя было издавать ни звука.  – Индиго, блять, не шуми, – она шептала резко, с нотками злости. Остальные пацанки снова напились, и решили выпустить свои эмоции на той, кто вечно прячется. Медведеву это до ужаса бесило. Бесила вся ситуация и бесило то, что Андрющенко не дает им отпор.  Кожа покрывалась мурашками, чужое дыхание обжигало, оставляя следы. В крохотной и заваленной барахлом кладовке, которую все использовали в качестве курилки, становилось душно, тесно. Щеки горели, глаза бегали, ища выход, а ноги подкашивались. Устоять было невозможно. Девушка осторожно положила ладонь на чужое запястье, слабо сжимая. Силы покинули её сразу же. Кира задавливала её, выигрывала во всём. Индиго оставалось только подчиниться, а это почему-то оказалось пиздецки приятным.  Она с трудом открывает глаза: лицо Медведевой слишком близко, к нему невозможно не прикоснуться. Пальцы скользят по чужой щеке так робко, словно их сразу же поломают. Пацанка не терпит, когда её дразнят – дразнить должна она. А Лиза, блять, дразнит. Да ещё так легко, будто делает это каждый день, будто это уже привычка.  – Решила проверить мою выдержку? – Кира выдыхает ей в губы, прижимаясь ко лбу и следя за чужими глазами. – Не играй с огнем, индиго, обожжешься.  Андрющенко с тяжестью в груди вдыхала воздух, пропитанный её запахом. Колено Медведевой бесцеремонно вжалось меж её бёдер, когда за дверью послышались чьи-то смешки. Лиза не могла пошевелиться – в любой момент коробка, банка или что-то ещё могло упасть и выдать их с потрохами. Её положение было всё хуже и хуже. Тело вжималось в полку сзади, чужая ладонь скользнула по её бедру, оставаясь там на пару секунд дольше положенного, а индиго начинала чувствовать сбитое дыхание.  Свет просачивался тонкими, вытянутыми, мигающими полосами – через маленькую щель в двери. Полосы дрожали. Будто сама дверь нервничала вместе с ними. Рядом послышался голос, словно достигающий уха. Следом – шаги.  Лиза смотрела за Киру – больше ужасаясь отчаянной необходимости не шуметь и оставаться неподвижной, чем тому, что кто-то ходит за дверью.  Её дыхание на миг прервалось – Медведева тоже затихла.  – И где она, блять?! – слова были резкими, такими, словно кто-то кричал в самое ухо.  Запах алкоголя ощущался ещё отчетливее. Казалось, что любой шорох сможет их выдать. Индиго цепко хваталась пальцами за полку, пытаясь удержаться в этом положении. Кира была слишком близко. И это было невыносимо. Низ живота начало предательски тянуть – вот-вот и тонкая нить между разумом и желанием порвется. Контроль ускользал из её рук так же быстро, как и нарастало напряжение между ними.  Двигаться было нельзя. Двигать ногами тем более. Лиза хотела приподняться на носках, чтобы хоть как-то разглядеть происходящее за дверью. Кира с заметным раздражением сдавила ей ногу, словно предупреждая: стой спокойно. Для индиго она казалось каменной, невозмутимой.  Это было не так. Медведева едва могла держаться, чтобы не дрожать. Одна из рук упиралась в балку над Лизой, как будто пытаясь понять, сможет ли она облегчить её стойку. Она надеялась, что та не хрустнет, не прогнется.  Андрющенко хваталась за полку так, будто от этого зависела её жизнь, а не равновесие. Кира стояла почти неподвижно. Почти. Лиза чувствовала как меняется её дыхание – скорее ритмом, а не громкостью. Она не слышала её вдохи, она чувствовала их.  Она старалась замереть. Не двинуться. Не вдохнуть слишком резко. Не позволить деревяшке под ногами скрипнуть.  Медведева чувствовала ее тело. Напряженное, теплое – настолько близко, что она уже была не уверена, не от неё ли самой исходит это тепло.  Лиза ощутила, как её сердце бьется быстрее, разгоняясь в бешеном ритме. И она надеялась, что пацанка не слышит этого. Но Кира стояла так близко, что, казалось, слышали даже стены.  В коридоре снова прервалась тишина. Кто-то торопливо бродил по кругу, бормоча что-то себе под нос. Они обе затаили дыхание, начав прислушиваться. Щека Лизы коснулась чужого уха и обожглась, будто бы это был раскаленный металл. Медведева нервно сглотнула. Её голова кружилась уже не от опасности – от инстинктивного желания быть ближе.  Несколько человек ушли – по ощущением остались ещё двое. Это был их шанс на побег, но они остались стоять. Потому что ещё рано. Потому что любое неверное движение – риск. Потому что больше Лизу спрятать негде.  Тень за дверью изменилась. Кто-то подошел очень близко. Слишком близко. Шаг – и пронесся одинокий хрип, больше похожий на кашель. Кто-то точно остановился перед ними. Так, что Лиза почувствовала, как у неё похолодели пальцы – сердце будто исчезло, а затем снова внезапно пропустило несколько ударов. Дрожали не только ноги – даже губы. Она жмурилась, стараясь успокоиться.  Обе пацанки молились, каждая по-своему, чтобы никто не решил проверить кладовку.  – не бой..ся, – Медведева тихо, почти беззвучно выдохнула ей в ухо. Так, чтобы никто кроме индиго не расслышал.  Её тело безвольно дернулось. Полка сзади пошатнулась, издавая едва уловимый звук. Андрющенко перестала дышать. Она не могла пошевелить руками, чтобы закрыть себе рот, – ладонь Киры сделала это быстрее.  Грудь Лизы вздымалась быстро, но бесшумно. Она хватала воздух короткими, рваными, осторожными вдохами, боясь быть замеченной.  Медведева чувствовала это, потому что была слишком близко. Настолько, что границы их тел начинали исчезать. Та опустила голову на чужое плечо, вынудив индиго дрогнуть, но не отстраниться.  За стенкой слышны крики. Девочки зовут остальных к себе. Наконец-то коридор остается пустым.  Лиза всё ещё ощущает чье-то постепенно отдаляющееся присутствие. Она позволяет себе слегка ослабить хватку, но тело не выдерживает, начинает скатываться вдоль шкафа. Медведева не отходит. Её горячее дыхание словно оставляет ожог на бледной коже. Крепкие ладони обхватывают талию, не давая индиго полностью упасть. Она знает: следы этих пальцев останутся на теле. Не потому что Кира хватается грубо – наоборот, слишком нежно.  Андрющенко пропускает хриплый стон. Пацанка нависает над ней, а она не может разорвать зрительный контакт. Теперь эти прикосновения намного острее, резче, словно ток. Ей уже плевать: где они и кто может их увидеть. Лиза поддается вперёд, следуя порыву, и сокращает расстояние между их телами. Медведева уже трясется. И индиго лишь усиливает эту дрожь. Она целует её напористо, оттягивая губу, будто пытается подмять Лизу под себя. Кира закрывает шкаф слишком резко, хлопая дверцей так, будто бы не она несколько минут назад боялась, что их заметят. Девушка с осторожностью садится вместе со второй на пол, подкладывая свою ладонь под чужую голову.  Пальцы касаются бдондинистых прядей, расплетая небрежный пучок. Она вздрагивает, когда Медведева пробирается под майку, начиная блуждать по ее телу. Лиза тихая, почти беззвучная. Её выдохи кажутся намного более чувственными, чем какие-либо слова. Она реагирует резко, выгибаясь от каждого прикосновения там, где до этого было нельзя. И Кира ловит каждое движение – она в моменте замирает, замечая, что именно сейчас индиго не просто привлекательная, она манящая, нежная, поддавшаяся её рукам. Она – её.  Андрющенко не выдерживает, когда пацанка, на церемонясь, накрывает её грудь своей ладонью. В этот миг всё кажется нереальным: и Кира, и проект, и пол под ногами. Она словно проваливается под воду, чувствуя тепло, окутывающее всё тело. Каждое прикосновение — игла, игриво покалывающая кожу. Девушка готова поклясться: она сходит с ума. Медленно, с тем же ритмом, с каким чужие пальцы проводят по выпирающим ключицам.  Кира нарочно не торопится: сначала скользит по плоском животу, затем – по внутренней стороне бедра, цепко берясь за ткань черных шорт. Она дразнит её, растягивает момент, пока Андрющенко не поддастся ногами вперёд, пытаясь выбраться из тесной, липнувшей к ней и мешающей расслабиться одежды. Медведева не сдерживает смешка. Тихого, краткого, надменного. Её губы искривляются в ухмылке. Она наклоняется чуть ближе, чем то было нужно, и снова целует. Без спроса, без слов. Её поцелуй туманит разум. Лиза хватается за её плечи, будто боится упасть. Девушка перетягивает инициативу на себя, становясь лишь решительнее. Она сминает чужие губы с привычной ей дерзостью, словно провоцирует, слегка кусает, слыша, как с Киры слетает первый выдох. Тяжелый, шумный, рваный.  Казалось, что Андрющенко вот-вот сломается. Стоило Медведевой провести пальцами чуть ниже, стоило посмотреть так внимательно, пристально, жадно – и Лиза полностью утонула.  Первый стон срывается тихо, будто случайно. Потом второй – громче, глубже, с дрожью в голосе. Лиза теряется. Бедра невольно расползаются шире, руки сами хватаются за Киру – за плечи, за талию, за что угодно, лишь бы не провалиться. Она откидывает голову назад, шумно вдыхает, словно ей не хватает кислорода. А его действительно недостаточно.  Медведева слишком жаркая, слишком сильная. В ней ее много – настолько, что в животе вязкое, обволакивающее, стыдное чувство пульсирует с каждым новым надавливанием.  – Блять..– едва слышно, резко, с хрипотцой вырывается с горла, когда Кира входит чуть резче.  Больше нет никакой гордости, никакого страха. Только Медведева, профессионально играющая с ней, будто с музыкальным инструментом. Она срывает ей голос – и Лиза вся под ней. Лиза звучит так, словно самая высокая, чистая нота.  Тело не слушается, оно живёт само по себе: вздрагивает, дергается от каждого движения. Внутри всё сжимается в тугой узел, и даже нежность Киры не способна его распустить. Её вдохи неровные, рваные, будто вместо воздуха в груди расползается бушующее пламя.  – Кира..– Андрющенко не выдерживает. Она почти скулит, ерзает от желания и чувствует, как намокают её глаза. Видеть становится труднее. Всё расплывается – она лишь замечает, как лицо Киры снова оказывается перед ней. Губы сплетаются сразу же. Вот так, быстро, нетерпеливо, жгуче. Пацанка спускается ниже, касается татуировки «индиго», дразнит, рисуя языком её очертания. Андрющенко судорожно дергается, не сдерживая сиплого стона.  Каждый новый толчок разрывает её на части. Она больше не прячется – она открыта полностью. Кира видит её, трясущуюся, будто в лихорадке. Её словно охватывает судорогами: она вся натягивается как струна. Резкий всхлип, почти перешедший на сдавленный крик – и всё внутри сжимается.  Лиза чувствует, как подгибаются пальцы ног, как бедра пульсируют – они ещё в резонансе. Девушка зажмуривается. Лицо пылает, щеки горят, губы ещё влажные, приоткрытые. В ней нет ничего рационального, ничего разумного – только дикое наслаждение. Она вздрагивает ещё раз, затем – ещё. И наконец-то улыбается. Сквозь пустоту, сквозь прерывистые вдохи, сквозь жар.