Восток – Север

После напряженного занятия девушек отправили убирать комнаты во дворце. Вокруг были какие-то приготовления, люди сновали туда-сюда, и Мирослава активно подмечала все мелкие подробности. Она посудила, что скорее всего мог готовиться праздник. Нередко в коридорах попадались даже знатные люди, и в такие моменты всех девушек заставляли прогибаться ниже коленочек, чуть ли не челом бить, думала Мирослава, насмешливо вспоминая, как один раз была во дворце русского царя и видела там нечто похожее в исполнении слуг. Только вот там никакого гарема не было… Когда ее направили убирать покои, Мирославу повлекло любопытство и интерес в одну из самых близких к центру дворца комнат. Она не знала, в чьи покои она войдет, но понимала, что чем ближе к центру, тем важнее должен быть человек, и Мирослава была заинтригована. Мало кому из других девушек хватило смелости зайти так далеко в первый же день. Тем более большинство из них, особенно те, кто мечтательно болтали о возможности провести ночь с султаном или с его сыновьями и родить им шехзаде, стеснялись сейчас своего обычного непрезентабельного вида. Почему же Мирослава решила пойти? Возможно, просто ей было жутко интересно увидеть кого-то из королевской семьи. Это была большая редкость и честь, даже если речь про иноверскую страну. Открыв покои, Мирослава оглядела комнату. Здесь было светло и просторно, а еще очень красиво. Было понятно, что это мужская комната. Здесь было так чисто, что почти не потребовалась уборка. Мирослава почти ничего не делала, когда выходила из комнаты с перьевой метелкой от пыли. Внезапно по коридору раздался шум, и кто-то закричал: — Дорогууу! Шехзаде Мехмет Хан Хазретлери! Услышав этот крик стражника, Мирослава, не сильно понимая, в чем дело, приклонила голову. Девушка по-прежнему стояла тут одна, больше никого поблизости из остальных служанок не было. Вот теперь стало страшно. Но она сама выбрала этот путь! Мирослава, не поднимая головы, почувствовала, как подле нее прошел мужчина, который, оглядев ее (она это почувствовала), догадался, что она убиралась в его покоях. — Спасибо, хатун, — сказал молодой мужчина, чей голос был безмерно приятен уху. Низкие и мягкие ноты его вкупе с восточным акцентом чувствовались как сладкий терпкий мед, который хотелось выпить, насладясь и распробовав постепенно. Юноша сказал это чисто церемониально, а не потому что как-то ей заинтересовался, подумала Мирослава, радуясь тому, что уже поняла смысл его слов (все-таки занятие прошло не зря). Но это выражение благодарности и чувство радости от понимания языка заставили Мирославу поднять глаза, когда она совсем не должна была этого делать. Она должна была стоять так тихо и не высовываться, чтобы запоминаться тут как можно меньшему количеству людей, а лучше вообще уйти! Не говоря уже о том, что ее предупреждали, что за банальный взгляд тут могут отрубить голову! Но она подняла глаза. И они встретились взглядами. *** Мехмет увидел ее — ее зелено-серые как северные леса глаза, холодные бордовые губы и белые щеки. Он был заворожен и поражен ее нездешной красотой, таких тут встретишь редко. Здесь, в стенах этого восточного замка, она выглядела как снежная принцесса, спустившаяся с небес, хоть и стояла в обычном платье для прислуги. Девушка, увидев его, тоже не могла отвести от него взгляда. Его молодые невинные черные глаза смотрели с такой светлотой и ясностью, что хотелось только продолжать ими любоваться и смотреть в ответ. Он был молод, наверное тех же лет что и она. Он был в красивом темном кафтане с охотничей шляпой, какая была у него и вчера, но эта дорогая роскошная одежда — даже без нее, просто его глаза — от них невозможно было скрыться и увести взгляд, не утопая в нем. Но тут Мирослава наконец вспомнила, что нельзя даже краем глаза смотреть на члена династии, иначе не сносить было головы, и тут же потупила взгляд, сжимая напряженно губы. Но даже в этой темноте, что была под ее веками, все равно стоял перед ней милый образ молодого мужчины и те самые темно-карие глаза, отчего кончики ее губ поползли вверх от приятного разжигающего тепла внутри. Этот молодой мужчина стоял все еще рядом, и она буквально плавилась от осознания близости с ним. Даже если он был царевичем, а она рабой. Он был прекрасен. Фахрие говорила, что здесь принцев или царевичей называли шехзаде. Слово приятно ложилось на губы, когда Мирослава шепотом проговорила его, все еще стоя рядом с Мехметом. Шехзаде услышал это и бросил взгляд на нее, из-за чего девушка окончательно засмущалась. Не в силах больше вынести этой минуты близости, когда казалось ближе уже некуда, Мирослава спешно выбежала из коридора, даже не дождавшись разрешения уйти. Она совсем позабыла о всех правилах, помня только об улыбке шехзаде и его крупных невинных глазах. Как бы эти глаза смотрели на нее в миг любви, близости, страсти. Чем бы они были наполнены? Каким бы он был с любовницей, ласковым и нежным, нетерпеливым и настойчивым, нуждающимся или превозносящим свою любовницу? Мирослава хотела бы коснуться его губ, ласково пройтись ладонями по его телу, почувствовав его напряжение или возбуждение… Мирослава тут же выкинула подобные мысли из головы. Она по-прежнему была в обязанностях и должна была вернуться в гарем. То, что она повстречала красивого — очень — молодого человека, еще не означало, что она должна растаять и превратиться в кисель. Мирослава понимала, что должна была соблюдать правила, чтобы устроиться здесь, снискать милость господ. Наверняка, есть способ получить свободу, хотя бы выкупить себя… Мирослава готова была работать и зарабатывать дополнительно, вне стен дворца, чтобы освободиться. …А возможно, отсюда слуг и служанок уже не выпускают. Возможно, в этом дворце, поскольку это династия, наложницы не могут так просто уйти. Тогда придется искать все новые и новые способы сбежать. Но для этого все равно придется принять все эти правила, изучить и приспособиться… Найти закоулки, где стража не поймает, где ее не увидят. Где, возможно, есть крупные окна, откуда она сможет спрыгнуть… Где есть темные уголки в саду… В общем, шанс есть. Мирослава была свободолюбивой, и была готова бороться за себя и за жизнь. Вернувшись, Мирослава положила принадлежности для уборки в шкаф, и вышла к умывальникам почистить руки. Удивительно, что шехзаде увидел ее в таком виде и не отвернулся с презрением. Не то чтобы Мирослава сильно стыдилась физической работы, но такое ее положение и внешний вид явно создавали дистанцию. Хотя, надо признаться, от них не требовали сильного физического труда — они не мыли пол, не чистили мебель. Они всего лишь убирали пыль, выносили мусор и раскладывали предметы по ящикам. Именно это она и делала в покоях Мехмета — теперь она знала, что так его зовут, благодаря стражникам. Когда все девушки вернулись с уборки, их вытащил один из господинов, который назвал себя Сюмбюль-ага, и начал спрашивать, что они умеют. Поначалу Мирослава даже не поняла, о чем он спрашивает. Потом, когда он начал танцевать и показывать какие-то движения, стало понятно. Мирослава опустила голову, пряча улыбку. Кажется, в этом она могла преуспеть. Мирослава до поездки к отцу на побережье Черного моря жила с матерью на Ладоге. Она работала, зарабатывала на жизнь рукоделием и ткачеством, помогая местному купцу и работая на него. В свободное время она работала в ватаге. Будучи артистами, они развлекали людей, показывали сценки, читали стихи. Частенько требовалось уметь еще и петь и танцевать, и Мирославе отлично это удавалось. Она всегда получала наслаждение от работы, хоть и заработать получалось от этого очень мало, но это скорее было занятие для души... Сейчас, стоя перед двумя господинами, Сюмбюлем и Гюлем-агой, Мирослава уверенно повторяла разучиваемые движения и сразу запомнила. Да, конечно восточный танец сильно отличался от тех танцев, которые обычно исполняла она. Он был слишком откровенным. Но Мирослава нашла способ, как соединить свои знания и «наработки» своих, привычных ей танцев и стилей с новым материалом. Когда учителя отступили, призывая показать девушек, чему они научились, Мирослава, сбросив лишний груз с плеч, легонько заструилась в такт музыке. Она танцевала как обычно — самозабвенно и со вкусом, немного озорно и по-детски. Но теперь ее движения стали более женственными и откровенными. Получалась мощная смесь, выгодное комбо, которое хотелось повторить и выпить еще раз. Некоторые девушки засмотрелись на нее, приоткрыв рот. Двое господинов, их вечные спутники, тоже были приятно удивлены. И хотя у Сюмбюля был свой взгляд на танец, а у Гюль-аги — свой, здесь их взгляды совпали — у этой рабы из Рутении отлично получалось танцевать. — Так, — произнес Сюмбюль, оглядывая девушек еще раз и проходя между рядов. Он начал пальцем показывать на некоторых из них, призывая выйти вперед. — Ты, ты, ты и ты. — последней Сюмбюль-ага показал на Мирославу, отчего она заинтригованно улыбнулась. — Будете сегодня танцевать на празднике. Вы будете там не одни, но с более опытными танцоршами. Но, — сделал он драматичную паузу, предупреждающе оглядывая их. — Я на вас надеюсь. — Спасибо вам, господин, — радостно проговорила Мирослава и поклонилась ему. Сюмбюль в ответ засмеялся. — Какой я тебе господин? Для тебя я Сюмбюль-ага, — проговорил он и сделал манерное движение руками. — Шехзаде так будешь называть или султана, бесстыжая! Остальные девушки засмеялись, пребывая в отличном настроении после урока. Мирослава лишь улыбнулась словам Сюмбюля-аги, решив спросить у него про праздник. — А что будет в этот вечер? — поинтересовалась она у Сюмбюля. — Проводы шехзаде Мехмета в Манису, Мира, — начал объяснять он. Сюмбюль, как и многие другие в гареме, сокращали имя Мирославы, то ли не сумев выговорить его полную версию, то ли выбрать более фамильярно и простую намеренно. — Праздник будет большой и очень ответственный. Будет присутствовать Хюррем-султан, ее дети. Приедет шехзаде Мустафа с матерью, будет много гостей, — запугивал Сюмбюль, широко раскрывая глаза. Мирослава понимающе кивнула и пообещала, что постарается не обмануть его доверие. После занятия их сразу отправили в хамам. Фахрие сказала, что их нужно подготовить к празднику и выдать им новую одежду. Никогда еще Мирослава так не волновалась перед своим выступлением. *** После хамама Мирославе сделали аккуратные и пышные кудри. Ее накрасили, выделив еще ярко губы и подведя глаза, отчего взгляд ее стал похож на кошачий. Мирослава смотрела в зеркало и не могла не налюбоваться. Но это были мелочи по сравнению с тем нарядом, который ей выдали. Когда же ей сказали, что она может оставить его себе, Мирослава чуть не покинула свое тело и не улетела на седьмое небо от счастья. Одежда хоть и была откровенной, но удобной и красивой на вид и покрытой блеском. Ей выдали белый струящийся топ, открывающий кокетливо плечи, и белую длинную юбку с вырезом по краям. Топик дразняще соединялся с юбкой лентами. Надев эту одежду, со своими длинными белоснежными выступающими на лицо прядями, она стала похожа на волшебную русалку или восточную принцессу. Замерев дыхание, Мирослава сидела перед зеркалом и не могла дождаться начала. Ей не терпелось показать себя, увидеть династию, показать свою красивый наряд. Волнение отошло на второй план и не было таким значимым сейчас, хотя руки и ноги по-прежнему подрагивали. Она никуда не выходила, хотя во дворце заканчивались приготовления к празднику. Несколько раз открывались ворота и запускали гостей, но Мирослава будто нарочно игнорировала их, не присоединяясь к остальным рабыням, которых тянули посмотреть на приезжих. Мирослава вышла из спальни только, когда праздник начался и их повели в Имперский зал. Именно здесь обычно проходили все праздники. Мирославу и трех других рабынь, которые были новичками, вывели не сразу. Поначалу на празднике требовалась тишина — гости произносили поздравление в честь Мехмета и долго просто переговаривались. Потом танцевали старые танцовщицы, они точно были очень опытными и отлично двигались. Мирослава невольно засмотрелась, подумав о том, что ей никогда не достичь такой плавности. Судя по ее попыткам сегодняшним, ее танец будет по-прежнему слишком скромным для здешних обычаев. В группе артистов на родине она танцевала пляску, хоровод, кадриль и другие популярные в народе танцы. Исходя из того что было много русских народных танцев, которые хоть и были акробатическими, воздушными, чувственными и красивыми, все равно совсем не были похожи на восточные — легкие, соблазнительные неторопливые. Но Мирослава надеялась на случай. Все зависит от музыки. Если она будет быстрой и шумной, то все получится. Она сможет выдать то чего сама от себя не ожидает. Если же будет медленная музыка, где нужно показать себя и соблазнительные приемы, она встанет ступором. — Ну хватит стоять здесь, негодная девчонка, — прошептал возмущенно Сюмбюль, подталкивая ее к двери. — Пора выходить. Покажи то что умеешь. И главное — знай для кого ты танцуешь. Знай для кого танцуешь? Мирослава знала, кто должен стать главным зрителем и для кого вообще предназначался этот праздник. Но именно эта мысль, вместо того чтобы ее окрылить, сковывала еще больше. Еще раз глубоко выдохнув, она собралась с силами и, перекрестившись, вышла вперед. Музыка заструилась по комнате, и Мирослава почти ничего не видя, начала плавно танцевать. Музыка не была слишком быстрой — как раз для начала подходила отлично. Поначалу Мирослава скромно стояла почти в самом конце среди всех танцующих и боялась поднять глаза, пытаясь сконцентрироваться на музыке и только на своих ощущениях, чтобы не ошибиться. Но вокруг находились приятные радостные глаза, у всех было праздничное настроение, и она начала постепенно расслабляться, поняв, что привыкает к этой необычной атмосфере. И даже присутствие королевской династии ее не смущает. Изредка, танцуя, она стала поглядывать на гостей. В центре сидели Хюррем-султан и Великий Падишах, рядом с ними был Мехмет. На одной из тахт находился взрослый мужчина, еще один сын султана, который был явно старше Мехмета. Мустафа. Мехмет сидел чуть поодаль от него, а рядом с ним находился рыжеволосый молодой парень — ему едва едва исполнилось лет 19, судя по виду. Это был Селим. Остальные дети Хюррем-султан сидели поодаль — они были еще моложе. С ними нянчилась Михримах-султан. Вокруг было явно много знатных гостей, но Мирослава не помнила их всех имен. Все они были красивые и радостные, и в такой атмосфере хотелось действительно тоже порадовать их. Сделать большее. Мирослава неуверенно выступила вперед, прислушиваясь к сменившейся музыке. Звуки барабанов, в этот раз более активные, и ритмичные, и приятные чувственные звуки музыкальных инструментов наполнили комнату. От такой музыки тело само струилось в пляс, Мирослава теперь понимала, почему всегда восточные мотивы вызывали такой порыв начать соблазнительно и плавно сновать по комнате, дразня всех вокруг. Услышав песню и прикрывшись платком, Мирослава закрыла свое лицо, оставив только глаза. Так будет проще танцевать перед ним! Смотря ему прямо в глаза. И не боясь. Начав поновой двигаться, Мирослава вышла совсем вперед, встав на свободное место, которое не было занято — это было между танцовщицами и династией. Вероятно, остальные боялись занять его или не планировали контактировать с смотрящими. Возможно, только Мирослава тут была из театра и знала, как работать с публикой. Переступив вперед через подушку, Мирослава начала выделывать круги мелкими и ритмичными шагами, приближаясь к своей цели как воин. Аккуратно и кокетливо складывая руки, она продолжала держать платок у глаз, но волосы ее, роскошные и блестящие, струились и плавно летали по воздуху, пока она двигалась. Растворяясь в танце, Мирослава наконец отодвинула платок и элегантно накинула его на плечи, теперь имея свободные руки и имея возможность ими выделывать более совершенные, отточенные движения. Мирослава чувствовала, как на нее смотрят, но не терялась и продолжала. Пока была слышна музыка, она могла все и чувствовала свою власть. Рядом с ней стояли опытные танцорши, но она в конце концов вышла даже вперед них. Некоторые из них подходили к династии, но сейчас стояли чуть поодаль. Мирослава начала кружиться под звуки арфы и скрипки, поднимая свой платок вверх и ловя его. Ее светлая юбка струилась по соблазнительным коленкам, не оставляя ни малейшего пространства для фантазии. Мирослава начала поглядывать на присутствующих, даря им улыбки и веселясь от музыки. Выглядела она при этом очень активно, уверенно и даже дерзко. И если бы это была обычная турецкая наложница, возможно следовало бы назвать ее танец и выходки наглыми. Но Мирослава, двигаясь иногда по-наивному и по-детски, со славянским озорством, что танцевала и свои народные танцы — лиричные и веселые — была такой и здесь. Как ребенок, она двигалась и крутилась, стараясь в первую очередь подарить радость смотрящим, и ей было неважно, кто это был. Конечно, она думала о Мехмете, но продолжала не смотреть на него, чтобы не сбиваться. Вместо этого она немного покрутилась рядом с Хюррем-султан, которой, было видно, понравился ее танец. Позже Мирослава узнает, что именно за счет танца рыжеволосая женщина смогла заполучить сердце султана. Михримах, ее дочь, была примерно одного возраста с Мирославой и поглядывала на девушку, как та видела, с завистью. Вероятно, бедная госпожа чувствовала, что это кокетство, это озорство и свобода прошли мимо нее и были недоступны ей по статусу. С самого детства она должна была соблюдать правила и догматы, принятые для двора. Она должна была соответствовать образу идеальной королевы, принцессы — надменной, отстраненной, красивой и горделивой. Места для простого веселья тут не было. Два маленьких мальчика — Баязед и Джихангир, кажется, поняли только озорную и ребяческую сторону танца Мирославы — не соблазнительную — и сидели с веселыми лицами. Баязед даже начал хлопать и что-то кричать. Селим, рыжий принц, в отличие от них прекрасно все понимал, но предпочитал смотреть на двух других танцовщиц, которые ему приглянулись больше — обе брюнетки. Мирославу в танце потянуло к другому шехзаде — Мустафе. Он был старше остальных. Он был очень красив, и лицо его было доброе и спокойное, а еще очень мудрое для своих юных лет. Мустафа явно поглядывал именно на Мирославу в танце и улыбнулся уголками губ, когда та обратила на него внимание и вышла поближе к нему, то протягивая руки к нему, то играя ими по своему стану — этому она явно научилась у евнухов. Подбросив вверх платок, она прошла вокруг него, ловя ткань на лету и изящно выгибаясь, откинув волосы. Даже спиной, она чувствовала его взгляд. И по опыту зная, видя поведение многих других мужчин, зрителей, она знала, поняла по его взгляду, что Мустафе она понравилась. Успех был достигнут, и она сладко улыбалась, пританцовывая и вновь выйдя вперед. Мирослава как артистка — она хотела в это верить — понимала, что в момент танца можно все — смотреть, ласкать взглядом зрителей, в особенности мужчин. Это осознание передалось ей от страсти к театру, от работы в нем. Ловя сценический образ, ты можешь делать все, что только пожелаешь. Главное отдаться искусству и никогда не изменять ему. Почему именно Мустафа? Мирославе он особенно приглянулся, своим спокойным и уверенным поведением. И он так же внимательно поглядывал на нее, не в силах устоять перед ее легкими красивыми движениями и перед ее красотой, в конце концов перед ее красивым открытым нарядом. Но все пропало в момент, когда Мирослава отошла от старшего шехзаде и все-таки отважилась взглянуть на виновника торжества. Мехмет по-прежнему сидел поодаль, ближе к своей матери и султану, но все же отдельно от них. У него был коричневый кафтан, и он впервые был без головного убора. Волосы его были такие же черные, как и глаза. Бездонные, они и в этот раз смотрели на славянку. Мирослава могла только гадать, узнал ли он ее или нет. Скрываться под платком было поздно. Мирослава чувствовала, что лучшую часть танца подарила другим зрителям и шехзаде. И ей даже было немного обидно, что Мехмету ничего из того не досталось, хотя именно для него Мирослава готова была исполнить свои самые лучшие танцы. Музыка постепенно затихала, было понятно, что песня подходит к концу. Но оставалось еще несколько коротких цепляющих движений, которые Мирослава, ласково смотря в глаза милого шехзаде, стараясь не отвести глаз, несмотря на свое смущение, готова была исполнить. В конце концов, остальной ее танец Мехмет тоже видел и, надеялась Мирослава, понял, на что он способна. Теперь оставалось закончить свой танец. Аккуратно переступая на пяточках, украшенных золотыми кольцами, Мирослава поднялась на всего лишь одну ступеньку к шехзаде, и приподняв руки, изогнулась назад, и начала двигать бедрами из стороны в сторону — легонько и ненавязчиво. На ее открытый живот падали струящиеся ткани, делая ее округлое, женственное тело еще более манящим. Мехмет смотрел на нее внимательно и без улыбки, но все его внимание принадлежало только ей. Всегда серьезный, такой чуждый от легкомысленности и развлечений и подобных праздников, даже он не мог устоять перед ней. Славянка не знала, что у примерного Мехмета давно уже была лишь одна фаворитка Нурбахар, которая ждала от него ребенка, в остальном Мехмет не был замечен с другими наложницами или чрезмерным интересом к женщинам. Поэтому Мирослава не могла догадаться, какой эффект на него произвела и какую силу она имела. Заканчивая свой танец, Мирослава сделала еще несколько оборотов, останавливаясь каждый раз, чтобы в ритм покрутить своим станом. Сделав еще пару изящных движений руками, Мирослава наконец вернулась назад, слушая конец музыки и шурша мелкими золотыми кольцами юбки, переступая голыми ногами по полу. После выступлений танцовщицам разрешили присесть и поесть. Их пригласила сама Хюррем-султан, которой очень понравилось представление — особенно ей понравилось, что ни одна из танцовщиц не смела строить глазки ее собственному мужу, как делали некоторые недалекие раньше. Мирослава, переступая за ведущими девушками, запыхавшаяся и полукрасная, тоже присела за стол, аккуратно сложив ноги. Хотя аппетита совсем не было. Мехмет с момента танца весь вечер поглядывал на нее с интересом. Девушка ничего не ела. Слишком уж много нервов и сил она оставила сегодня, сейчас была только радость и гордость, но никакого голода. Мирослава сидела рядом с другими слугами на нижнем ярусе комнаты. Там были Сюмбюль-ага и Гюль-ага, а еще Фахрие-калфа. Гюль-ага с гордостью смотрел на славянскую рабыню и локтем пихал Сюмбюля. — Ну вот видишь, великий наш провидец! А ты ее бревном называл! Дубина, — закричал Гюль-ага, смеясь над своим давним коллегой. Сюмбюлю пришлось выложить пару золотых монет, которые Гюль-ага с радостью забрал. Эти умники еще и спорили на нее! Мирослава возмущенно надула губы и на ломанном турецком попыталась выразить возмущение. — Господин, как вы могли такое сказать? Это грубо! — с писком произнесла она, смотря на Сюмбюля. — Перестать меня так называть! — шикнул на нее Сюмбюль, выпучив глаза и боязно оглядываясь. — А то сейчас нам всех тут голову отрубят! — А я еще поесть хотел, — вставил Гюль-ага, больно ударяя Сюмбюля якобы дружеским жестом по животу, намекая ему, чтобы тот уже заткнулся. — Хватит трещать уже, внимание на нас привлекаешь! Фахрие обернулась на шехзаде Мехмета и, пряча смех, нагнулась поближе к Мирославе и агам, говоря: — Напрасно ты переживаешь, Гюль-ага! На нас смотрит только наш шехзаде, но это он весь вечер от Мирославы глаз не отводит! Сюмбюль засмеялся, а Мирослава почувствовала, как краснеют ее щеки. Чтобы хоть как-то спастись от смущения, она решила все-таки что-то поесть. На столе стояли сладости, и Мирослава должна была признаться, что ни разу ничего подобного не пробовала. Фруктовые кубики в сахарной пудре ей не очень понравились, зато твердое ореховое пирожное, напоминающее слоеное тесло, понравилось ей и даже очень. — Ммм! Гюль-ага, а это как называется? — спросила девушка, показывая на сладости в виде ромбов. — Это пахлава, моя милая, — ответил ей Гюль-ага. — Неужели ни разу не пробовала? — Да. У меня в родных краях такой еды нет, — сказала Мирослава, откусывая побольше. Странно было говорить о родине с остальными слугами. Мирослава невольно задумалась, откуда каждый из них. Возможно, они изначально жили в Османской империи. Либо они находились во дворце так давно, что окончательно стали похожи на родившихся здесь — в этой стране. А, возможно, они как и она были из далеких стран. И ведь приспособились жить здесь, нашли друзей, занимаются своим делом... Четверо слуг приятно беседовали, пока к ним не присоединились остальные танцовщицы. Две из них, самые блистательные, — Роксана и Лала, — начали особенно громко разговаривать, обсуждая сегодняшний вечер, гарем и других девушек. По их словам Мирослава поняла, что находятся они тут давно, возможно, кто-то из них уже даже был фавориткой одного из шехзаде. Мирослава пыталась внимательнее слушать их разговоры, но многое просто не понимала из-за языка. В целом, они показались ей дружелюбными снаружи, но достаточно легкомысленными и лицемерными. О многих других девушках гарема они отзывались негативно и явно видели их в качестве соперниц. Лала, стройная высокая блондинка, посматривала на Мирославу с особым недовольством, особенно после ее выпада во время танцев. И хотя ей в лицо она сказала, что она молодец, и похвалила, Мирослава видела, как сморщилось её лицо, когда она отвернулась. Вечер длился еще некоторое время, после чего члены династии начали расходиться. Хюррем-султан отлучилась одной из первых, сказав, что предпочитает лечь сегодня пораньше, чтобы не нарушать сон. Падишах тоже отлучился, а за ними и многие остальные, включая его детей. Слуги начали относить тарелки и тоже покидать зал. Мирослава оставалась одной из последних и должна была уже покинуть комнату, но Михримах и Селим решили тоже уйти. Мирослава остановилась в углу комнаты и поклонилась, как и все остальные слуги, оставшиеся в комнате. Двое ушли. За ними показался Мехмет, который шел вместе с Баязедом и Джихангиром, которые вились рядом с ним. Мирослава так и стояла, опустив голову, как будто это не она около часа назад дерзко для него танцевала и поедала глазами. Она чувствовала его присутствие, даже не видя. Но Мехмет не прошел мимо нее, а вручил ей серый, серебристый платок. Цвета пресного озера, как ее светлые глаза. Неужели он?.. Знал. Он же не мог заранее подготовить этот платок. Или мог? Неужели он запомнил ее еще утром и просто ждал возможность вновь ее увидеть, чтобы передать ей платок? Подрагивающими пальцами Мирослава забрала платок, сталкиваясь руками с Мехметом и тут же опуская их. Девушка взглянула на него, он смотрел на нее в ответ. Когда члены династии ушли, стоящие рядом танцовщицы и слуги начали кричать. — Мирослава получила платок от шехзаде! — крикнула Азиза, которая, кажется искренне радовалась. — Повезло же! — воскликнула Роксана. Две другие девушки, среди которых была Лала, начали злобно смотреть на нее. Одна из них отчетливо проговорила: «Вот чертовка!» — Это не просто шехзаде теперь. Это правитель Манисы, — важно начал Гюль-ага, хвастаясь, будто это он получил платок. — Прямой наследник престола, будущий султан, Мирослава! Имей в виду это! Мирослава, пытаясь побороть смущение, недоуменно нахмурилась. — Простите, но. Я не очень понимаю, что это значит, — хотя сама она была рада, Мирослава сомневалась, что и остальные бы так радовались ее платку. Сюмбюль-ага, который вновь не упустил возможности поумничать, подошел к ней со снисходительным и умным лицом. Как ребенку, он начал ей объяснять. — Платок — это приглашение в покои шехзаде, Мирослава, — сказал он, загадочно ухмыляясь. — Тебя ждет райская ночь с самым красивым шехзаде, Мирослава! — просто пояснила Азиза, радостно крича. — И наследником престола! — вновь вставил Гюль-ага, явно думающий о выгоде. — Прекратите трещать! Ведете себя, будто не нам сегодня готовить славянку к встречи с шехзаде, — разозлилась Фахрие. Кажется, только она понимала, что платок — это значит уже этой ночью нужно подготовить встречу. — Немедленно за мной, вы оба, — обратилась она к Сюмбюлю и Гюлю. — И ты тоже, Мира. Что стоишь? Девушка раскрыла платок, и в нем оказалось кольцо. Там был подарок… Откуда и как? Неужели он снял его с своего пальца? Или тоже заранее положил? Записки не было. И это единственное, что Мирославу расстраивало. А так хотелось узнать, как Мехмет пишет, как мыслит. Мирослава ничего о нем не знает, она даже слышала от него всего пару слов — да, точно два. А так хотелось услышать его речь. Почему-то Мирославе казалось, что он, весь такой спокойный и неэмоциональный с ней весь день, на самом деле нежный и добрый. И если Мирославе действительно удалось его покорить, то уж она постарается его разговорить.