Восток – Север

Мирослава всегда любила Черное море. Побережье его было теплым и чарующим, жаль только, что редко она на нем бывала. Песок — сыпучий и мягкий — так и манил. Здесь можно было гулять бесконечно, слушая шум и звуки голубых волн. Здесь всегда было уютно и свежо… Но не сегодня. Гром обволакивал небо, оно уносило на себе темные тучи, которые не кончались. Природа плакала, и Мирослава плакала вместе с ней. Сидя с перевязанными руками и ртом, она пыталась разорвать эти платки, сковывающие ее движения. Она бы закричала, но ткань на рту мешала ей даже издать звук. Рядом сновали другие девушки — такие же как она. Молодые, грязные, простоволосые… Многие из них говорили на странных языках, которые Мира никогда до этого не слышала. Мирослава сомневалась, что кто-либо вообще знал, откуда была она, и знал ее язык. Сейчас все было как в тумане, но Мирослава прекрасно помнила, что именно случилось. Она как обычно прогуливалась по побережью и густым лесам у Великого Дона. В этот раз, кажется, она заплутала и вышла не в свое подворье. Ее схватили появившиеся неоткуда татары, притаившись за деревом, и потащили с мешком на голове на местный рынок. Туда сегодня приехали иностранцы, которым эти иноверцы ее и продали… Мирослава даже не знала, куда ее везут. Они лишь различала шайтанскую речь и яркие лохмотья бусурман, которые, будучи головорезами, хватали девушек и везли куда-то… Возможно, ее куда-то продадут. Корабль точно переплывал Черное море. До берега было бесконечно долго грести, и Мирослава чувствовала, как с каждым часом ее мышцы болят все больше и больше. «Эх, не нужно было пытаться перелезь через борт! Все равно ничего не получилось бы», — с досадой думала Мира, понимая, что даже если бы успешно перелезла, то все равно не смогла бы переплыть целое море. Она ужасно плавала. Но жажда к жизни была больше, и она, после того как ее сюда посадили вместе с другими купленными девушками, попыталась убежать с корабля. Но эти головорезы ее заметили. Они грозились забрать у нее православный крест и разорвать одежду, но ограничились лишь тем, что связали ее, на потеху остальным пленницам. Но те лишь сочувственно осматривали ее, ожидая, что с ними поступят еще хуже… *** День сменял ночь слишком быстро. Мирослава не помнила, сколько просидела в неудобном положении, но в какой-то момент она заснула. Мира чувствовала, как по ее русым волосам течет вода и грязь. Вероятно, недавно прошел дождь. Мира до сих пор сидела тут, на матче, привязанная у флагштога. Из туч показалось солнце ближе к обеденному времени. Мирослава сидела, поглядывая на горизонт, и мысленно прощалась со своей жизнью. Силы покидали ее с каждым часом. Она боялась, что ее никогда не отпустят, и она так и умрет — от голода или обморожения конечностей. Но эти головорезы оказались добрее (умнее), чем выглядели, и все-таки решили ее пощадить. Один из них, рыжий и приземистый, подошел с тарелкой супа в руках. Он осторожно вынул платок из ее рта и развязал руки, всовывая ей горшочек для еды. — Ешь, хатун. И только посмей вырваться, — тихим, но вкрадчивым голосом говорил он, сверкая своими белесыми глазами. Язык, на которой он говорил, был по-прежнему Мирославе не знаком, но она поняла по его интонации, что именно он ей говорит. Чувствуя сильный голод, Мирослава не особо хотела сейчас думать о чем-либо другом, кроме еды, и в том числе о злодействах этих разбойников. Поэтому, закрыв глаза на очередную грубость рыжего татарина, она схватила тарелку и начала есть. Было вкусно — поесть хоть что-то после голодного и беспросветного дня. Этот день прошел у нее в тревогах и теперь впервые, с теплотой внутри желудка от наваристого бульона, она почувствовала, что начала успокаиваться. Татарин не стал вновь надевать ей кляп, пригрозив однако, что она не должна больше издать ни звука. К вечеру он развязал ей и руки, и Мирослава смогла впервые спокойно размять суставы, двинувшись на твердой поверхности. День на море проходил так быстро, как мигание глаз. У борта темнело, волны все больше поднимались и поднимались, сигнализируя о близости берега. Мирослава устало выдыхала, жадно глотая свежий воздух и сжимаясь под дуновением ветров. Ее бело-синее платье уже стало почти черным от грязи, но оно по-прежнему хоть чуть-чуть ее грело. Лишиться одежды все-таки было худшим вариантом, хорошо, что эта участь так и не настигла ее — с улыбкой подумала Мирослава. «Отлично, ты уже шутишь, Мира. Значит не так все плохо. Выше нос», — думала она про себя. Другие девушки выглядели куда более несчастными. Некоторые из них плакали так, будто в их жизни случилось горе, например, умерли все родители. Мирослава, впрочем, не исключала, что именно такая судьба могла постигнуть некоторых пленниц. Татары были жестоки и совершали набеги на все земли Причерноморья. Многих они оставляли без семей, посчитав, что не смогут выгодно продать стариков и забирая только девушек. Берег показался ослепительно красивым и роскошным. Городская архитектура сочеталась с великим морем так, как никогда до этого не видела Мирослава. Она привыкла видеть у берега лишь скромные поместья и подворья, коих было много на Дону. Одно из них принадлежало ее отцу… «Где же он сейчас? Папа», — с тревогой подумала Мирослава. Внезапно мысль о том, что она здесь находится, похищенная, пока родной отец ничего не знает о дочери — больно резанула по сердцу. Мирослава почувствовала, как жестоко поступила судьба с ее отцом. Да, пленницей оказалась она. Но именно отец будет сходить с ума от отчаяния и горести из-за потерянной дочери. Он долго будет пытаться ее найти, пока поймет, что ее нигде нет на родном побережье… Пока не отчается и не похоронит ее заочно… Мирослава, чувствуя тяжесть внутри от этих непрошенных пугающих мыслей, дала себе клятву сбежать немедленно, как только появится такая возможность. Да, она могла попасться. Да, первые один, два, три, четыре раза могут быть неудачными, ее могут сурово наказать за ее ослушание. Но лучше уж так, чем оставаться вольной птицей в громоздкой клетке… *** Недалеко от берега оказалось самое больше и белоснежное здание — это был настоящий дворец. Мирослава с трудом силилась догадаться, куда же они приехали. Возможно, это была Греция? Или Венеция? Мира терялась в догадках. Вместе с тем совсем не похожи были здания на христианскую традицию. Это была инородная, мусульманская вера. Что-то похожее на Крымское ханство, которое было недалеко от Дона. Мирослава бы подумала, что это было оно, если бы они не переплывали через морскую пучину. Слишком уж долго они плыли — это был явно не Крым. Едва шевеля ногами, Мирослава вышла вместе с остальными девушками с корабля, когда разбойники вывели их на берег. Незамедлительно они направились на какой-то местный рынок, где один из разбойников, высокий и кареглазый мужчина средних лет, начал пересчитывать девушек, пока стоящий поодаль господин, который выглядел более прилично и богато, вынимал нужное количество монет. Их продавали, это было очевидно. Но куда? Кому, какой семье потребуется столько рабынь? Путь до дома их нового хозяина (или хозяев) был недолгим. Внезапно посреди дороги, когда уже прошли небольшой сад с дивными деревьями и цветами, их остановили, чтобы надеть на них темные плащи. Красивые и элегантные, они скрывали грязь и усталость повидавших за эту поездку многое, в том числе и смерть, рабынь. Рядом с дворцом, по левую сторону от главной дороги в саду, стояли несколько мужчин. Это было похоже на церемонию или официальную прогулку. Одеты они были в роскошные охотничьи кафтаны. За их спинами были лук и стрелы. На головах у них были шапки. В целом, их одеяния были во многом похожи на одежду дворян у Мирославы на родине — в лесах, в среднерусской полосе, где для людей бывает зачастую прохладно, и подобная одежда подходит для охоты на зверей. Мирослава как раз жила в таком регионе и очень его любила. Видеть сейчас нечто отдаленно напоминающее дом было мучительно и сладко одновременно. Задержавшись из-за своих мыслей на одном месте, Мирослава ощутила, как ее начали подталкивать сзади. Господин, который их выкупил, велел им пониже опустить головы и вести себя тихо. Мирослава, которая никогда не прислушивалась к непонятным для нее правилам, назло поглядывала в ту сторону, где стояли молодые мужчины. Это явно была богатая, очень богатая семья, судя по их одежке, скакунам и засаженному цветами и фруктами саду, где все они находились. А этот дворец… Возможно, девушек продали не просто феодалу, а князю или целой династии. Только бы понять, что это за страна, где они находятся… ***В то же самое время Мехмет похаживал из стороны в сторону, раздраженно ожидая, когда наконец вернется Селим, потерявший по дороге свой тканевый чехол для лука. Эта мелкая рыжая бестия всегда был несуразным и нелепым, когда дело касалось любого ответственного момента, будь то бои на саблях, охота или пятничное приветствие. Но Мехмет всегда имел слабость к своему младшему братику — именно к Селиму. Он не знал, почему, возможно, потому, что именно Селим первым родился после него. Да, до него была еще Михримах, но общего с ней у Мехмета было мало. А о Селиме он часто заботился, и притом с ним всегда было интересно, хоть он и был младше Мехмета на три года. Отвлеченно разглядывая дворец, Мехмет заметил, как в него направлялась череда девушек. Он поглядывал на столпотворение внимательным взглядом, когда его мать, Хюррем Султан встала перед его носом, рассчитывая привлечь внимание. — Мехмет, милый мой сыночек, — начала матушка, и Мехмет опустил взгляд на нее, отвлекаясь от Гюль-аги, который что-то говорил рабыням, и вел их во дворец. — Послезавтра будет значимый день, твой отъезд в Манису. Твой весенний цветок Нурбахар уже там. Тебе нужно будет сформировать гарем, Гюль-ага купил новых девушек. А еще тебе нужно собрать все вещи. Завтра мы устроим праздник, и ты поедешь на следующее утро, мой сын, — улыбаясь, сказала матушка. Мехмет как-то неискренне улыбнулся и кивнул ей. Вновь мама говорила про его назначение в Манису. Мехмет был, конечно, этому рад, но на душе по-прежнему лежал груз после перепалки с Мустафой, вызванной этим назначением. Получится ли у них помириться перед его отъездом? Брат так и не пришел сегодня к ним поохотиться. Даже матушка была здесь, потому что понимала, что скоро ее старший сын уедет и хотела провести с ним как можно больше времени, «налюбоваться вдоволь», как она сама говорила. Мехмет посмотрел в сторону братьев. Селим, наконец, вернулся из леса и, обрадованный, нес в руках стрелы, которые нашел. Баязет, увидев его, начал тут же над ним потешаться, укоряя его в забывчивости. Джихангир пытался его пристыдить. Михримах сидела в сторонке и разглядывала какие-то цветочки у тахты. Мехмет, еще раз оглядев их, улыбнулся про себя, понимая, что скоро лишиться всех этих дивных моментов с семьей — редко ему придется их теперь видеть. — Хорошо, мама, — наконец ответил он ей, пряча улыбку. *** Прибывших во дворец девушек начали сразу выстраивать и отсчитывать. Проходя между ними, еще один господин в тюрбане (или как эти шайтанские шапки называются — Мирослава не знала) начал их осматривать, будто те были прокаженные или зараженные бешенством. Мирослава упрямо фыркнула, когда мужчина начал пытаться убрать с ее носа родинку, подумав, что это пятно грязи, но в итоге только сделал ей больно. Наконец, после этого он от нее отстал и перешел к следующей девушке. Потом всех разделили по группам и отправили умываться. Мирослава была заинтригована и безмерно рада, потому что ей давно хотелось смыть с себя эту морскую грязь, как и все горечи и переживания, что пришлось пережить за это плавание. Мирослава не надеялась, что после умывания им выделят приличное место для спанья. Да, придется спать на полу, да, всем вместе, но это было лучше чем ночевать в подвале или темните. Мирослава знала, что и такое бывает. Слишком много сказок читала про слуг, крестьян и бедняков. Мирослава сейчас впервые почувствовала себя одной из них. Что ж, она таким всегда сочувствовала. Может, теперь получится посочувствовать самой себе? Теплая, почти горячая вода приятно обжигала ноги и бедра, которые особенно замерзли в легком платьице. Комната, в которой они мылись, была сильно пропитана паром. Это было похоже на русскую баню, которые встречались на севере. Мирослава ни разу в таких не была, и это было удивительно, что только теперь у нее получилось попробовать это, хоть и на чужой стороне! Но эти люди явно знали толк в наслаждениях и приятностях. Этот теплый, горячий воздух обволакивал, будто забирая всю хворь, а вместе с ней и тревоги. Мирослава выходила из хамама, как его назвала темноволосая девушка — еще одна служанка, с чувством удовлетворения и радости. У выхода она впервые увидела свое отражение в зеркале с момента приезда. Порозовевшая после хамама, Мирослава выглядела теперь менее бледной, чем обычно. Тем не менее белая кожа по-прежнему делала лицо строгим и простым. Выразительные, большие глаза цвета серого северного моря и бури ярко выделялись посреди всего лица и выглядели по-прежнему красиво. Но под ними темные пятна говорили об усталости и утомлении, а еще о голоде во время поездки. Эти несколько дней дались ей поистине тяжело. Красные губы по-прежнему привлекали больше всего внимания на ее светлом лице. Нос ее был чуть выступающий и вздернутый, сбоку виднелась родинка, к которой так отчаянно приставал Гюль-ага, как он сам себя назвал. Аккуратный подбородок и полные щеки делали лицо овальным, а черты лица правильными. Ее мягкие большие щеки обрамляли светлые пряди волос, темные на корнях. Черные узорные брови девушки делали ее лицо точеным и выразительным, почти аристократичным. Мирослава удовлетворенно вздохнула, понимая, что приключение могло обойтись с нею хуже. На щеке виднелись пара царапин, но их можно было скрыть волосами. Ничего такого, что выдавало бы борьбу или даже драку, кроме синяков на теле. После хамама девушкам выдали одежду. Мирослава пришлось отдать свое старое платье — девушка надеялась, что его хотя бы не выбросят, а почистят. После переодевания им командовали спать. Мирослава, улегшись под одеяло, тревожно перебирала крестик на шее. Это единственное, что у нее осталось, и она постарается это сохранить. Поцеловав крестик, Мирослава закрыла глаза и сама не заметила, как заснула. Глаза уже почти слипались после хамама, и русоволосая почти сразу погрузилась в сон. Мирослава проспала очень хорошую ночь. Утром, проснувшись, она была бодра как никогда. Остальные девушки устало и недовольно стонали, прячась от солнца. Мирослава же любовалась его лучами. Тут, в этой далекой стране, имя которой она пока так и не узнала, солнце было особенно близко, и пекло особенно жарко даже утром. Смягчал его нещадные лучи только морской бриз, делая воздух свободным, чистым, морским. Казалось, даже во дворце пахло морским берегом, ракушками, нагретыми солнцем камнями и дивными розовыми цветами, которые Мирослава увидела в саду и на берегу. Таких в ее широтах вряд ли найдешь. Проснувшихся девушек быстро покормили. Это были солма и долма — что-то овощное и мясное, завернутое в листьях инжира и еще каких-то растений. Это было вкусно, но не очень питательно. Так показалось Мирославе, привыкшей к совсем другой еде на завтрак. Где же творог, сливки, где хлеб? Где в конце концов блины или хотя бы гречка со сливочным маслом? Мирослава помнила, что дома утром питалась только этим, и ей всегда было сложно есть хоть что-либо другое по утрам. Да и в конце концов, на завтрак всегда нужно есть что-то питательное и сытное, а не эти листочки... Но несмотря на недовольство, Мирослава понимала, что и эта еда вполне сойдет. После того, что было на корабле... После еды девушек собрали у выхода из комнаты и попытались им что-то объяснить. Мирослава пока не понимала значительную часть слов. — Вы пока Джарийе. Но если будете умными — станете Икбал, фаворитками султана. Вы находитесь во дворце султана, в Османской империи, и с вами никто не будет нянчится. Скажите спасибо, что вам сохранили жизнь. Теперь ей вы обязаны нашему падишаху и династии, — говорила та самая темноволосая девушка, которую, оказывается, звали Фахрие-хатун. Она будто нарочно хотела казаться немного более строгой, чем была на самом деле и делала свой голос более громким. Мирослава не поняла почти ничего из части про Султана, зато наконец-то поняла, что это была за страна. Османская империя. Точно. Мирослава была склонна думать, что это была какая-то арабская страна или, например, Иран, но все оказалось куда ближе и проще. Османская империя — еще не самый страшный вариант, позитивно пыталась думать Мирослава. Да, действительно, ей управлял султан. Мирослава мало знала про саму страну, но зато знала стереотипы о ней. И сейчас слова о фаворитках и гаремах становились более понятными. После этого их потащили на занятие, где пытались объяснить местный язык. Письменность была нещадной, и Мирослава даже не пыталась запомнить эти буквы. Она сосредоточилась для начала хотя бы на звучании и произношении слов. В конце концов, ее никто не будет заставлять что-либо писать. Мирослава сомневалась, что с ней даже кто-нибудь разговаривать станет…