Мелодия души моей!

      Идея, подобная вспышке ослепляющего света, поселяется в сознании Хван Хёнджина сразу же после того, как друг показывает ему видео с концерта глухого скрипача. Он видит, как юноша с разноцветными глазами с невероятной нежностью прижимает к плечу инструмент, а его пальцы, кажется, не касаются струн, а лепят из тишины что-то осязаемое и прекрасное. В тот самый миг, наблюдая за тем, как тело музыканта сливается с вибрирующим деревом скрипки в едином порыве, Хёнджин ощущает почти физический толчок где-то под рёбрами, ясное и неоспоримое знание. Ему немедленно хочется стать воплощением этих немых вибраций, превратить их в пластику своего тела, чтобы танец и музыка заговорят одним голосом, который будет услышан всеми без исключения. Эта мысль захватывает его с такой силой, что он тут же начинает строить в воображении хореографию под ещё незнакомые мелодии, представляя, как его движение станет продолжением смычка, а прыжок — кульминацией высокой ноты. Он абсолютно уверен, что их дуэт произведёт настоящий фуррор, потому что их истории преодоления, выкованные в разных, но одинаково жарких горнилах, идеально дополнят друг друга на сцене.       Однако его первоначальный энтузиазм очень быстро наталкивается на глухую, непреодолимую стену, которую выстраивает вокруг себя загадочный скрипач. Хёнджин, привыкший к тому, что его имя открывает многие двери, с изумлением обнаруживает, что Ким Сынмин существует только в строго отведённых для этого пространствах: на концертной сцене под софитами или в кадре во время редких интервью. После выступлений артист моментально растворяется в толпе, не появляясь на банкетах, не давая автографов у служебного входа и не оставляя никаких следов в публичном поле для личного общения. У него нет аккаунтов в социальных сетях, а его официальный сайт содержит лишь анонсы концертов и лаконичную биографию, что делает его призраком, которого все знают в лицо, но никто не может коснуться. Хёнджин пытается выйти на его менеджеров и продюсеров, однако каждый раз получает вежливый, но категоричный отказ, суть которого сводится к тому, что мистер Ким не сотрудничает с другими артистами ни при каких условиях. Эти таинственность и недоступность, вопреки логике, только разжигают в Хёнджине ещё большее желание добиться своего, потому что он ненавидит, когда перед ним закрываются двери.       Раздражение, которое начинается как лёгкое щемящее чувство где-то в области солнечного сплетения, постепенно перерастает в настоящую, кипящую злость, от которой сводит скулы и холодеют пальцы. Он, Хван Хёнджин, чьи выступления собирают стадионы, чьим именем пестрят глянцевые обложки, не может добиться простой встречи с замкнутым музыкантом, словно он назойливый поклонник, а не коллега, предлагающий взаимовыгодный проект. Каждый новый вежливый отказ из офиса менеджмента, каждый новый провальный день, потраченный на бессмысленные попытки выследить скрипача после концерта, заставляет его кровь бурлить от негодования. Он даже учит базовый язык жестов, наивно полагая, что прямой, искренний подход сможет растопить лёд, но эта подготовка оказывается совершенно бесполезной, так как объекта его усилий попросту не существует в реальном мире вне запланированных событий. Его упорство, граничащее с одержимостью, становится притчей среди его знакомых, которые уже начинают мягко намекать, что, возможно, стоит оставить эту затею, но Хёнджин лишь стискивает зубы и продолжает искать лазейку в идеальной обороне своего невидимого оппонента.       Их встреча происходит совершенно случайно в один из дождливых, непримечательных дней, когда мир за окном окрашен в серые, унылые тона, а настроение Хёнджина находится на рекордно низком уровне. Он заходит в небольшую, уютную кофейню, спасаясь от внезапного ливня, и его взгляд, скользнув по немногочисленным посетителям, почти сразу же наталкивается на одинокую фигуру у дальнего окна. Его сердце совершает резкий, болезненный скачок где-то в горле, потому что он узнаёт в этом человеке, внимательно смотрящем на струи дождя за стеклом, того самого неуловимого Ким Сынмина. Скрипач, одетый в простой тёмный свитер, держит в руках книгу, а перед ним стоит почти полная чашка, и он кажется настолько обыденным и земным, что это контрастирует с его почти мифическим сценическим образом. Хёнджин, забыв о своём заказе, замирает на месте, ощущая, как волна адреналина смывает всю предыдущую усталость и раздражение, заменяя их лихорадочной, жгучей решимостью, ведь судьба сама предоставляет ему этот шанс.       Он делает глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в кончиках пальцев, и направляется к столику у окна, каждым шагом преодолевая невидимое сопротивление воздуха, которое кажется ему особенно плотным. Когда он оказывается достаточно близко, чтобы различить знаменитую гетерохромию глаз музыканта, Сынмин наконец отрывает взгляд от книги и поднимает его на незваного гостя, и в его взгляде нет ни любопытства, ни страха, лишь спокойная, отстранённая настороженность. Хёнджин, вспомнив о своих недавних уроках, медленно и чётко, стараясь не сбиться, поднимает руки, чтобы произнести первое заученное приветствие на языке жестов, но его движения, вероятно, являются неуклюжими. Сынмин наблюдает за его попыткой с непроницаемым лицом, а затем, к изумлению Хёнджина, берёт со стола блокнот и ручку, быстро начертав на бумаге несколько аккуратных строк, после чего разворачивает листок в его сторону. «Я понимаю, что вы хотите, – гласит записка, – но мой ответ остаётся прежним. Пожалуйста, оставьте меня в покое». Эти слова, написанные идеальным почерком, звучат в тишине между ними громче любого крика.       Разочарование, которое обрушивается на Хёнджина в тот момент, является настолько острым и горьким, что он физически чувствует его привкус на языке, словно он разгрыз таблетку. Вся его месячная настойчивость, все выученные жесты и построенные планы рассыпаются в прах перед этим вежливым, но абсолютно непререкаемым отказом, выраженным на обычном листе бумаги. Однако вместо того чтобы погаснуть, его упрямство, столкнувшись с таким прямым сопротивлением, вспыхивает с новой, яростной силой, потому что теперь он видит перед собой не мифического персонажа, а живого человека, которого можно попытаться понять. Он не спорит и не настаивает, лишь кивает, берёт со стойки свой забытый заказ и выбирает столик в другом конце зала, откуда может видеть профиль скрипача. Дождь за окном усиливается, а Хёнджин, сжимая в пальцах горячий стакан, даёт себе новый, уже безрассудный обет: он не отступит, потому что где-то в глубине этих безмятежных, разноцветных глаз он улавливает ту же боль, что знакома и ему, и он готов ждать.