Кризис ориентации Анжелы Даст

Утро в отеле «Хазбин» выдалось томным и нерешительным. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь готические витражи, рисовали на пыльном паркете бледные пятна, словно стесняясь нарушить тишину после вчерашнего буйства. Энджел Даст спустился по лестнице необычайно тихо. На нём не было ни фирменного розового пиджака, ни кричащих аксессуаров — только простые чёрные брюки и белая рубашка с расстёгнутым воротником. Руки он держал в карманах, а взгляд его, обычно острый и насмешливый, бродил где-то в пространстве между ступеньками. В гостиной его уже поджидали. — ЭНДЖЕЛ! Чарли Морнингстар сорвалась с дивана. Её глаза сияли. — Вчера было нечто потрясающее! — она всплеснула руками, подбегая к нему. — Ты был… она была… О, чёрт, я вообще не знаю, как правильно говорить! Энджел остановился, медленно переводя на неё взгляд. — Да, я и сам не очень-то знаю, Крошка, — произнёс он, и в голосе прозвучала непривычная нота задумчивости. Рядом с диваном стояла Вэгги. Она держала в руках поднос, но смотрела на Энджела своим единственным работающим глазом без обычной служебной приветливости. — Выглядишь дерьмово, — констатировала она просто. — Как будто тебя два раза переехали и один раз пнули. Энджел хмыкнул, но это был слабый, уставший звук. — Спасибо за комплимент, дорогуша. Ты всегда знаешь, что сказать. — Говорю, что вижу. Чай будешь? Чарли бросила на неё укоризненный взгляд, но Энджел махнул рукой. — Оставь. Она права. Он опустился в кресло. Вэгги поставила перед ним чашку. — Я не понимаю, — начал Энджел, уставившись в тёмную жидкость в чашке. — Вчера… это было как будто не я. — А кто? — спросила Вэгги, садясь на табуретку. — «Анжела». — Он выдохнул это имя. — И она… ей понравилось. Им понравилось. А сегодня утром Валентино прислал смс с новым заданием. Обычным. Он поднял глаза. — И я понял, что жду это задание с облегчением. Потому что оно простое. Понятное. А вчера… вчера было сложно. — Но прекрасно! — вставила Чарли, присаживаясь рядом. — Ты же видел их лица! — Видел, — кивнул Энджел. — И видел себя в зеркале за кулисами. И этот… этот кто-то в отражении улыбался. Искренне. Вэгги потянула носом воздух. — Так и живёшь. Одна часть тебя работает на пахана, другая стреляет в кого попало, третья поёт баллады. Энджел резко поднял на неё взгляд. — Ты думаешь, это шутка? — Нет. Думаю, это ад, — ответила Вэгги просто. — Но ад у нас у всех разный. У кого-то — вечные очереди за бумажками. У тебя — куча самих себя в одной голове. И все дерутся. Чарли нахмурилась, её брови сдвинулись. — Энджел, может, дело не в том, что у тебя много личностей. Может, дело в том, что у тебя вообще нет своей? Он замер. Чашка в его руках дрогнула, чай расплескался на блюдце. — Что? — Ты всегда был кем-то: сыном мафиозного босса, звёздочкой Валентино, гангстером… а теперь ещё и певицей. А когда ты был просто… собой? — Я и есть всё это вместе, — пробормотал он. — Или никто, — сказала Вэгги. — Извини, что грубо. Но ты как пустая квартира. Заходят разные жильцы, устраиваются, мусорят. А хозяина нет. Энджел молчал. Долго. Так долго, что Чарли уже хотела что-то сказать, но Вэгги жестом остановила её. — Вчера, — начал он наконец, тихо, — когда я пел… я не думал о Валентино. Не думал о патронах, о траве и о долгах. Я думал только о музыке. И это было… страшно. Потому что это был я. Тот, кого никогда не было. Он провёл рукой по лицу. — А потом концерт закончился. И этот… этот кто-то исчез. И остался только я. Тот, который должен вернуться в студию и сниматься в порно. Тот, который должен стрелять. И я ненавижу их обоих. И того, кто пел, тоже ненавижу. В гостиной воцарилась тяжёлая тишина. Именно в этот момент в дверном проёме появился Хаск. Он стоял там, опираясь одной рукой о косяк, и смотрел на них. На нём был его обычный рабочий комбинезон, во второй руке — гаечный ключ, несколько нетипичный для бармена инструмент. — Хаск! — Чарли попыталась улыбнуться. — Мы тут… обсуждаем вчерашнее. Демон не ответил. Он вошёл в комнату, его тяжёлые шаги отдавались по старому паркету. Он подошёл прямо к Энджелу. Не говоря ни слова, он протянул свободную руку. В ладони лежала маленькая, изящная вещица — пуговица от пиджака. Перламутровая, с едва заметным розовым отливом. Та самая, что оторвалась с костюма «Анжелы». Энджел замер. — Нашёл, — произнёс Хаск своим монотонным голосом. — У сцены. Он наклонился и положил пуговицу прямо на колено Энджела. — Зачем? — хрипло спросил Энджел. Хаск выпрямился. — Ты живешь в этом отеле бесплатно, — сказал он. — Всё остальное — твои половые проблемы. — Это ничего не значит, — прошептал Энджел. — Да, — согласился Хаск. — Как и ты. Как и все здесь. Вещи ломаются. Иногда их чинят. Он повернулся, чтобы уйти, но на полпути остановился, не оборачиваясь. — Вчера ты не стрелял. Не работал на Валентино. Ты просто… был. Существовал. Сегодня ты можешь снова быть тем, кем был. Или нет. Но пуговица твоя. Решай. И он ушёл. Энджел сидел неподвижно. Потом медленно взял пуговицу. — Он прав, — тихо сказал он. — Я — собственность. Пешка. А вчера… вчера я попробовал быть тем, кто поёт. И знаешь что? Он посмотрел на них, и в его глазах появилась странная, горькая ясность. — Мне понравилось быть этим другим. Но это не делает меня свободным. Это просто… показывает, что я могу быть разным. Даже если мне не разрешают. Вэгги кивнула. — А что, если разрешить себе самому? Энджел горько усмехнулся. — Тогда меня сломают. — Он сжал пуговицу в кулаке. — Но, может… может, можно иногда быть другим. Наверное. Он встал. В движении была только усталость. И решение. — Ладно. Спасибо за чай. Он пошёл к лестнице, но обернулся. — И, Вэгги? — Да? — Ты права. Я выгляжу дерьмово. Но сегодня вечером у меня съёмка у Валентино. Так что придётся принарядиться. Он поднял руку с зажатой пуговицей. — Может, пришью её куда-нибудь. Как напоминание.

***

В своей комнате Энджел стоял перед зеркалом. В одной руке — контракт от Валентино. В другой — перламутровая пуговица. Он посмотрел на своё отражение. — Энджел Даст, — сказал он. Молчание. — Анжела Даст. Снова молчание. — Тот, кого держат на поводке. Тишина. Ничего из сказанного не откликнулось. Он — никто или ничто из них. Или же все одновременно. Сам ещё не определился. Паук глубоко вдохнул. — Тот, кто поёт, когда никто не видит. Тот, кто ненавидит утро. Тот, кто прячется в этой комнате. Не любит сентиментальные фильмы и горький кофе. Он положил контракт на стол. Пуговицу — рядом. — Ладно, — прошептал он. — Я — всё это. И сегодня… Он взял пуговицу. — Сегодня я пришью тебя внутрь пиджака. Чтобы никто не видел. Чтобы только я знал. За дверью, в тёмном коридоре, прислонившись спиной к стене, стоял Хаск. Он слышал каждый звук. Каждое слово. Сначала из гостиной, потом — тихий монолог за тонкой дверью. Его лицо не выражало ничего. Только лёгкое напряжение в уголке рта, почти невидимое. Он думал о пуговице. О том, как она блестела на грязном полу у сцены. О том, как он поднял её, хотя мог бы просто смести в угол вместе с другим мусором. Он думал о том, как пел Энджел. Как его голос заполнил бар, и на мгновение даже в аду стало тихо. Как Хаск сам почувствовал что-то странное в груди, что-то давно забытое, похожее на удивление. Он думал о контрактах. О Валентино. Об Аласторе. О том, как легко ломаются те, кто пытается быть собой в месте, созданном для того, чтобы быть кем-то другим. И он думал о комнате. О том, что Энджел прав — он здесь не платит. Он просто есть. Как трещина в стене. Как скрипучая половица. Как часть этого сломанного места, которое Чарли называет отелем искупления. Хаск закрыл глаза. В темноте за веками он видел перламутровый блеск. Слышал тот голос. «Тихо. Тайно». Он открыл глаза. Сдвинулся с места. Его тень скользнула по стене, длинная и невыразительная. Он не был эмоциональным. Не был сентиментальным. Он был барменом, но вместе с этим «душевным» механиком. Значит, чинил то, что ломалось. Но иногда — очень редко — он находил деталь, которая не была сломана. Которая просто… потерялась. И он возвращал её на место. Не потому, что должен. А потому, что так правильно. Потому, что механизм работает лучше, когда в нём все детали, даже те, чьё назначение не совсем понятно. Перламутровая пуговица в пиджаке гангстера. Голос певицы в горле наёмника. Тайна, спрятанная за закрытой дверью. Хаск спустился вниз, к своей барной стойке. Ему предстояло чинить сломанный стул, полировать фужеры, сверить весь алкоголь, и еще десяток вещей. А где-то наверху один паук с восемью руками и восемью разными жизнями в одной голове пришивал к изнанке своего мира маленькое перламутровое сердце.

Иногда искупление — это не громкие жесты. Это тихий ремонт сломанных вещей. И понимание — без слов, без улыбок, почти без мыслей — что некоторые вещи стоит чинить, даже если они не твои.

Даже если они никогда не будут твоими.

Особенно тогда.