Хроники бетонного сада

Воздух ударил в лицо — густой, тяжёлый, пропитанный кисловатым запахом гари, угольной пыли и чего-то ещё, отдалённо напоминающего пережаренное масло. Не тухлое, а именно пережаренное, до состояния химической абстракции. Агата сделала первый шаг из телефонной будки, и стеклянная дверь с тихим, финальным вздохом захлопнулась за ней, навсегда отсекая белое небытие. Она обернулась. Будка стояла посреди узкой, мощённой булыжником улицы, одинокая и абсурдная, как забытый артефакт из иной реальности. Её стекло было теперь абсолютно чёрным, непроницаемым, как обсидиан, отражая искажённое, бледное подобие её лица. Она была в Городе. Но это был не город из её воспоминаний. Это была его кривая, больная проекция, его индустриальный скелет, вывернутый наизнанку и залитый вечными, ядовитыми сумерками. Небо было не чёрным и не серым, а цвета гниющей меди, без солнца, луны или звёзд. Свет исходил отовсюду и ниоткуда сразу — тусклый, рассеянный, не отбрасывающий теней, словно исходящий от самой атмосферы. Он окрашивал всё в грязные, желтовато-оливковые тона, делая мир похожим на старую, выцветшую фотографию. Улицы были пустынны, но отнюдь не безмолвны. Тишину разрывали отдалённые, металлические скрежеты, гул непонятных механизмов и тот самый, знакомый до слёз, назойливый гудящий звук, что преследовал её в Утробе, только теперь приглушённый, как шум работающего за стеной завода. По обеим сторонам вздымались фасады домов — не жилых, а каких-то административных или заводских, с вывесками, на которых можно было с трудом разобрать слова: «УПРАВЛЕНИЕ ЭМОЦИОНАЛЬНЫМИ РЕСУРСАМИ», «ЦЕХ ПЕРВИЧНОЙ ОБРАБОТКИ ВПЕЧАТЛЕНИЙ», «ЛАБОРАТОРИЯ СИНТЕЗА РАДОСТИ». Грязно-жёлтый кирпич, редкие, закопчённые окна, многие из которых были забиты досками. Между домами тянулись бесконечные, ржавые пожарные лестницы, а над улицами нависала густая паутина проводов — не электрических, а толстых, чёрных, похожих на спутанные кишечники, пульсирующих тусклым багровым светом. По ним, как кровь по венам, передавалась энергия этого места. Иногда по проводам пробегала странная, живая судорога, и тогда на мгновение в воздухе возникал знакомый, врезавшийся в подкорку мотивчик из «Грибных мелодий», чтобы тут же утонуть в гулком, давящем молчании. Всюду, куда ни падал взгляд, виднелись трубы. Огромные, кирпичные, фабричные трубы, упирающиеся в медное небо. Из них не шёл дым. Они были немы и мертвы, как надгробия над умершей, но всё ещё требующей обслуживания, индустрией. Агата стояла, прислонившись к стене будки, и пыталась перевести дух. Её тело ныло от каждой раны, голова кружилась от резкой смены обстановки — от белой Пустоты к этому удушливому, техногенному кошмару. Она всё ещё сжимала в одной руке Куколку, а в другой — ключ. Они были её единственными спутниками, её якорем в этом новом, безмолвном аду. Она посмотрела на свою окровавленную, заскорузлую рубашку, на рваный свитер, на ссадины и синяки, покрывавшие её кожу. Она была живым, дышащим, страдающим пятном в этом мёртвом, стерилизованном пейзаже. Её боль, её кровь, её сама сущность кричали здесь о неподчинении, как акт вандализма в безупречном, забальзамированном музее. И Город, этот гигантский, спящий организм, отреагировал. Сначала это был лишь звук — отдалённый, металлический скрежет, словно где-то далеко, в недрах этого места, сдвинули с места гигантскую, ржавую железную плиту. Затем скрежет повторился ближе. И ещё ближе. Он шёл не из одного места, а со всех сторон, эхом отражаясь от глухих фасадов, нарастая, как приближающаяся гроза. Из-за угла ближайшего здания, с лязгом и скрипом ржавых суставов, выполз Он. Смотритель Руин. Он был именно таким, каким она ощутила его рождение в Утробе — низким, приземистым, собранным из обломков. Но теперь, в этом «реальном» мире, его уродство обрело чёткие, жуткие, индустриальные формы. Его тело, ростом с небольшой грузовик, было сварено вкривь и вкось из ржавых листов металла, обрывков джинсовой ткани, вмятых пуговиц и обломков тех самых кинескопов, что составляли стены коридора. Вместо головы — та самая воронка из сплавленных безопасных бритв и пуговиц, теперь медленно вращающаяся с тихим, скрежещущим звуком, словно жернова мельницы. Из её тёмной глубины исходил слабый, болотный свет, выхватывающий из полумрака детали его конструкции. Его «ноги» были похожи на мощные гидравлические домкраты, с глухим, сокрушительным грохотом ударявшие по булыжникам, оставляя вмятины. В одной из его металлических, клешнеобразных лап он волок за собой на цепях нечто вроде огромного, допотопного магнитофона на колёсиках, с которого свисали бесконечные, спутанные ленты магнитной плёнки. Он был не просто стражем. Он был уборщиком, сантехником этого мира. Функцией по поддержанию стерильного порядка, по зачистке любых биологических и эмоциональных загрязнений. Смотритель остановился в десяти метрах от неё, его массивный корпус перекрыл узкую улицу. Его воронка-голова перестала вращаться и нацелилась на Агату, словно сканируя. Из репродуктора на магнитофоне вырвался искажённый, шипящий, собранный из обрывков фраз и шипения помех голос: «...ОБНАРУЖЕНО НАРУШЕНИЕ... СТАТУС-КВО... САНИТАРНЫЕ НОРМЫ... ЗАГРЯЗНЕНИЕ... ПРОСТРАНСТВА... БИОЛОГИЧЕСКИМИ... И ЭМОЦИОНАЛЬНЫМИ... ОТХОДАМИ... СУБЪЕКТ... ПОДЛЕЖИТ... НЕМЕДЛЕННОЙ... ОЧИСТКЕ...» Он сделал шаг вперёд. Его металлическая лапа с грохотом, от которого задрожала мостовая, опустилась на камни. Агата отпрянула, сердце бешено заколотилось в груди. Она была безоружна, измотана до предела. Сражаться с этим механическим гигантом, этим воплощённым антисептиком? Это было не просто самоубийство. Это было бы бессмысленным уничтожением. И тут её взгляд упал на Куколку. Та по-прежнему молчала, её фарфоровое лицо было бесстрастно. Но Агата вдруг с болезненной ясностью поняла разницу между мирами. В Утробе, мире иллюзий и психических конструкций, свет её воспоминаний был оружием против химер, против вымысла. Здесь, в этом мире ржавого металла, мёртвого камня и строгой функциональности, её боль, её память, её сама жизнь была... грязью. Аномалией. Тем, что этот стерильный, отлаженный мир стремился уничтожить, стереть, как стирают ошибку с чертежа. Смотритель поднял другую лапу, и из неё с резким шипением сжатого воздуха выдвинулся ствол, похожий на паяльную лампу, но сделанный из отполированного до зеркального блеска хрома. Из него с сухим треском брызнула струя не огня, а концентрированного, ослепительно-белого, безжизненного света. Того самого света стирания, что был в тумане Промежуточной Зоны. Луч света ударил в булыжник прямо перед её ногами, и камень не расплавился и не взорвался — он просто исчез. На его месте осталась идеально гладкая, серая, безликая впадина, как на чистом листе бумаги. «...НАЧАЛАСЬ... ДЕЗИНФЕКЦИЯ...» — прошипел магнитофон, и в его голосе послышались странные, почти удовлетворённые модуляции. Агата отскочила, как ошпаренная. Луч преследовал её, выжигая на мостовой чёрные, бездонные следы небытия. Она метнулась в сторону, в первый попавшийся узкий проулок между двумя мрачными зданиями. Смотритель с оглушительным грохотом развернулся, его массивное тело с скрежетом задевало за кирпичные стены, осыпая вниз град крошки и пыли. Он не бежал — он продвигался, неумолимо и методично, как машина. Проулок был тупиковым. В конце его возвышалась глухая, без окон и дверей, стена из того же грязно-жёлтого кирпича. Ловушка. Агата прижалась спиной к холодной, шершавой поверхности, глядя на приближающегося монстра. Он заполнял собой весь проулок, его тень накрыла её, а болотный свет из воронки-головы ползал по стенам, выискивая её. Луч «паяльной лампы» нацелился прямо на неё. Слышно было, как где-то внутри его корпуса заурчали гидравлические насосы, готовясь к финальному выстрелу. И тут её отчаянный взгляд, скользя по стенам в поисках невозможного спасения, ухватился за маленькую, почти незаметную деталь. На стене, прямо над её головой, висел старый, ржавый, покрытый многослойной грязью репродуктор. «Говорящая тарелка». Такие когда-то висели на её улице, извещая о новостях или передавая бодрые марши. Инстинкт сработал быстрее мысли. Она рванулась вперёд, не от Смотрителя, а вдоль стены, прямо под ним. Луч белого света с шипением прожёг кирпич там, где секунду назад была её голова. Она подбежала к репродуктору. Он был мёртв, заброшен, его решётка была забита грязью и паутиной. Смотритель развернулся, его воронка завращалась с яростью, скрежет усилился. Он снова нацелился. И Агата поняла. Она подняла Куколку. Но не для того, чтобы излить свет надежды или счастья. Она прижала её холодный фарфоровый ротик к решётке репродуктора, как к микрофону. «Помни, — прошептала она, обращаясь не к небу, а к самой своей боли, к самой гуще своих воспоминаний. — Помни не картинки. Помни звуки. Настоящие, грязные, неотредактированные. Помни, как по ночам кричал младенец в соседней квартире. Помни, как ругались за стеной соседи, хлопая дверьми. Помни, как под окном лаяла соседская собака, и её никто не унимал. Помни гудок автомобиля, скрежет тормозов, чей-то смех, доносящийся из кафе. Помни шум. Настоящий, живой, хаотичный, беспорядочный, никому не подконтрольный шум самой жизни!» И Куколка ответила. Не светом. Из её полуоткрытого фарфорового рта, из самой её сути, вырвался звук. Сначала тихий, похожий на отдалённый гул города, затем нарастающий, как лавина. Это не была музыка и не была речь. Это была оглушительная какофония — лай собаки, визг тормозов, смех детей, играющих в мяч, звон разбитого стекла, чьи-то ссоры и примирения, обрывки радиопередач, шум дождя по подоконнику, скрип качелей — всё слилось в один, мощный, хаотичный, прекрасный в своём первозданном беспорядке шум реальной, неотредактированной жизни. Звук, рождённый болью и памятью, ударил в мёртвый репродуктор. Ржавый металл задрожал, загудел. Искажённая, усиленная «тарелкой», эта симфония хаоса вырвалась на улицу, обрушившись на Смотрителя сплошной, физической волной. Механизм замер. Его воронка-голова затрещала, вращение замедлилось, затем начало сбоить, дёргаясь в разные стороны. Белый луч из «паяльной лампы» дрогнул, погас, затем снова попытался вспыхнуть и окончательно потух. Для существа, чья единственная функция — поддерживать стерильную тишину, чистоту линий и порядок, этот взрыв аутентичного, неконтролируемого, «грязного» шума был сродни кислотной атаке на его процессор. Его системы начали давать тотальный сбой. Из стыков в его корпусе повалил едкий, чёрный дым, послышались хлопки коротких замыканий, искры зашипели на влажном камне. Он замерцал, как плохой телевизионный сигнал, его форма на мгновение поплыла, и он, издав последний, жалобный скрежет, застыл на месте, дымя и потрескивая. Агата не стала ждать, пока он остынет или перезагрузится. Пока монстр бился в предсмертных конвульсиях, заполняя проулок едким дымом и запахом гари, она, пригнувшись, проскочила мимо его неподвижной лапы, назад на улицу. Она бежала, не разбирая дороги, сворачивая в первые попавшиеся переулки, стараясь уйти как можно дальше от того места. Город раскрывался перед ней как бесконечный, унылый лабиринт одинаковых улиц. Она видела заколоченные двери с табличками «АРХИВ. ДОСТУП ВОСПРЕЩЁН», разбитые витрины несуществующих магазинов с манеренами в одинаковых синих свитерах, ржавые каркасы машин, похожие на скелеты доисторических животных, усохшие в этом неестественном климате. И повсюду — следы, следы, следы той самой «индустрии веселья». На стенах висели потрёпанные, выцветшие афиши «Учебника Улыбки», но теперь она разглядела мелкий шрифт: «Цех 3. Смена 4. Норма выполнена на 114%». Из некоторых полуразрушенных, но всё ещё работающих зданий доносился тот самый, знакомый гудящий гул, смешанный с обрывками той же музыки и приглушёнными, массовыми детскими криками. Это и были фабрики. Гигантские комбинаты по переработке душ, по выжиманию из них «сырья» для эфира. Она выбежала на небольшую, круглую площадь. В центре её стоял странный, отталкивающий памятник — не человеку и не зверю, а гигантской, каменной катушке от магнитофона, вознёсшейся на мраморный постамент. Вокруг памятника, как дары у ног безжалостного идола, лежали кучи… кукол. Но не таких, как её Куколка, а дешёвых, пластмассовых, фабричного производства, точь-в-точь таких, в которых когда-то играла она сама. Все они были сломаны — у одних не было рук, у других голов, их тела были исцарапаны, раскрашены, а у некоторых на месте лиц были лишь гладкие, пустые овалы. Это было кладбище бракованной продукции. Полигон для утилизации неудачных экспериментов. И тут она увидела их. Не монстров. Не Смотрителей. Людей. В дальнем конце площади, из-за угла одного из цехов, вышла группа детей. Их было человек десять-двенадцать. Они были одеты в серую, одинаковую, грубую униформу, напоминающую театральные костюмы из «Учебника», но грязную, потрёпанную, пропитанную потом и чем-то едким. Их лица были бледными, восковыми, глаза пустыми и потухшими, как у рыбы на прилавке. Они шли строем, молча, в ногу, волоча за собой небольшие деревянные тележки, гружёные теми самыми сломанными куклами. Они подходили к куче, и с отточенными, автоматическими, лишёнными всякой мысли движениями сбрасывали в неё свой груз. Никто не смотрел по сторонам. Никто не разговаривал. Только скрип колёс и глухой стук пластмассы о пластмассу нарушали тяжёлую тишину площади. Это были рабочие. Рабы Города. Те, кого система не стала перемалывать в эфирное вещание, а оставила для обслуживания самой себя. Один из них, мальчик лет девяти, с вьющимися пепельными волосами, случайно поднял взгляд от своей работы и увидел Агату. Он остановился, нарушив строй. Его пустые, голубые глаза на мгновение отразили не страх, не удивление, а глубочайшее, всепоглощающее недоумение. Он увидел её окровавленную, рваную одежду, её дикое, испуганное, живое лицо, Куколку в её руке — вещь, старую, фарфоровую, не вписывающуюся ни в один известный ему протокол утилизации или производства. Их взгляды встретились across the пустынной площади. И в глазах мальчика что-то дрогнуло. Не осознание. Не пробуждение. Скорее… смущение. Крайнее, почти физиологическое неудобство. Как у человека, увидевшего нечто глубоко неприличное, нарушающее все мыслимые приличия. Он быстро, почти судорожно, опустил голову, вжал её в плечи и, ускорив шаг, не глядя, догнал свою группу. Дети, не оборачиваясь, скрылись в тёмном проёме цеха, оставив после себя лишь тихий, затихающий скрип колёс тележки и давящее чувство безысходности. Агата осталась стоять одна на площади, среди гор сломанных кукол, под медным, безразличным небом, в центре этого города-завода. И окончательное, леденящее понимание накрыло её. Этот Город — не просто очередная локация в кошмаре. Это — система. Отлаженная, самовоспроизводящаяся, функционирующая по своим чудовищным, но железным законам. С её заводами-убийцами, своими рабами-зомби, своими надзирателями-Смотрителями, своей инфраструктурой. И Стрибог где-то здесь. Не просто прячется в убежище. Он управляет всем этим. Он — мозг этого организма, его директор и главный инженер. Она была не беглянкой, случайно прорвавшейся на свободу. Она была вирусом. Чужеродным, живым, страдающим агентом, проникшим в стерильный, отлаженный организм. И организм начинал реагировать. Иммунный ответ уже был запущен. С дальнего конца площади донёсся уже знакомый, ненавистный металлический скрежет. Затем такой же — справа, из другой улицы. И слева. И сзади. Смотрители. Их было несколько. Не один, не два. Они сходились, координируя свои действия, чтобы окружить её, чтобы зажать в стальные клещи и стереть, как они стёрли булыжник на мостовой, как стирают ошибочную строку кода. Агата сжала в кармане ключ до боли. Он привёл её сюда. Он должен был что-то открывать. Не дверь в свободу — здесь её не было. Дверь в самое сердце тьмы. В командный центр. Она огляделась, её взгляд, затуманенный паникой и болью, метался по площади. И он упал на самое высокое, самое мрачное, самое помпезное здание, возвышавшееся над всеми остальными, — огромное строение в стиле удушающего сталинского ампира с массивными колоннами у главного входа. Над его бронзовыми, в три человеческих роста, дверями висела огромная, когда-то сиявшая неоном, а теперь потухшая вывеска. Буквы были стёрты временем и копотью, почти нечитаемы. Но, присмотревшись, вглядевшись в очертания, она смогла разобрать: «ИНСТИТУТ... СОЦИАЛЬНОГО... ВЕСЕЛЬЯ И... ПЛАНИРОВАНИЯ... ДОСУГА». Вот он. Штаб. Главный офис. Сердцевина. Мозг. Двери были закрыты. Массивные, литые, из чёрной, отполированной до зеркального блеска бронзы, без ручек, без видимых замочных скважин. Лишь маленькая, почти незаметная щель для электронной карты-пропуска на уровне глаз. Но у неё был ключ. Простой, железный, аналоговый ключ. Скрежет Смотрителей становился всё громче, превращаясь в оглушительный симфонический грохот. Они появлялись из всех улиц, выходящих на площадь, их болотные огни воронок выхватывали её из полумрака. Их было пятеро. Десять. Пятнадцать. Они медленно, неумолимо, синхронно сжимали кольцо, превращая площадь в гигантскую ловушку. Агата побежала к зданию Института. Её раны горели огнём, ноги подкашивались, лёгкие рвало на части. Она подбежала к дверям, вытащила ключ. Он был таким маленьким, ничтожным, смехотворным перед этим бронзовым монолитом, олицетворявшим всю мощь системы. Она с отчаянием ткнула его в щель для карты. Ничего. Ни щелчка, ни реакции. Только глухой звук металла о металл. Смотрители приблизились. Они были уже в пятидесяти метрах. Белые лучи их «паяльных ламп» уже щекотали ей спину, выжигая дыры в камнях у её пяток. Воздух наполнился гулом моторов и шипением сжатого воздуха. Отчаяние, чёрное и липкое, захлестнуло её. Это был конец. Она ошиблась. Ключ был ничем. Просто сувениром, безделушкой, последней шуткой умирающего охранника. Она пришла с ним к воротам цитадели, и он оказался бесполезен. И тут, в самом пике отчаяния, её пронзила мысль. Вспышка. Она вспомнила Джинсового Человека. Не монстра, не машину для убийств, а того, кем он, возможно, был до. Его последний взгляд. Не ярость. Не ненависть. Облегчение. Он был таким же узником. Пленником, возведённым в ранг надзирателя. Возможно… рядовым охранником. У него был доступ. Но не к парадному входу, не к главному порталу. К чему-то другому. К чему-то чёрному, запасному, служебному. Её взгляд, острый от адреналина, метнулся по сторонам, скользя по массивному цоколю здания, и ухватился за узкую, неприметную, покрашенную в чёрный цвет дверь, почти сливавшуюся с тенью, в стене рядом с колоннадой. Служебный вход. Для персонала. Для уборщиков. Для таких, как он. На ней была маленькая, ржавая, непритязательная скважина. Агата рванулась к ней. Луч белого света опалил край её свитера, ткань вспыхнула и исчезла, не успев даже обуглиться. Она вставила ключ в скважину. Он вошёл туго, с сопротивлением, с скрежетом, будто его не поворачивали десятилетия. ЩЕЛЧОК. Громкий, сочный, победоносный. Дверь с низким, утробным скрипом отъехала внутрь, открывая тёмный, узкий, пахнущий машинным маслом, озоном и пылью проход. Агата в последний раз обернулась. Вся площадь была заполнена механическими чудовищами. Они были в двадцати метрах от неё, их белые лучи сходились на ней, как прожектора на сцене перед казнью. Она шагнула в темноту. Дверь захлопнулась с финальным, металлическим стуком, отсекая оглушительный грохот снаружи. Тишина, наступившая вслед, была оглушительной. Агата прислонилась к холодной бетонной стене, пытаясь перевести дух. В ушах звенело, сердце колотилось где-то в горле. Она была внутри. В логове зверя. Темнота была не абсолютной. В конце длинного, низкого коридора тускло мигал одинокий аварийный светильник, отбрасывая на стены прыгающие тени. Воздух был спёртым, пах озоном, машинным маслом и чем-то сладковато-химическим — запахом дешёвого освежителя, безуспешно пытающегося заглушить запах тления. Снаружи доносились приглушённые, методичные удары. Смотрители не уходили. Они с машинным упорством долбили дверь, но та, созданная для слуг системы, держалась. Агата сделала первый шаг, и её нога утопала во что-то мягкое. Она посмотрела вниз. Пол был покрыт толстым слоем чёрной, волокнистой пыли, перемешанной с обрывками магнитной ленты, смятыми бумажками и пустыми катушками от плёнки. Она наклонилась и подняла один из клочков бумаги. Пожелтевшая перфокарта. Детской рукой, карандашом, на ней было выведено: «Я больше не могу улыбаться. Прости». Холодная волна пробежала по её спине. Она шла дальше, и коридор, этот пищевод Института, начал раскрывать свои секреты. В грубо сколоченных нишах стояли вёдра, доверху заполненные отслужившими своё бумажными глазами и ртами из «Учебника Улыбки». Тысячи пустых, выцветших овалов, слепо взирающих на неё из мрака. На стенах висели схемы и графики, испещрённые пометками: «ЭФФЕКТИВНОСТЬ ВЫЖИМАНИЯ СЛЕЗЫ (%)», «ОПТИМАЛЬНАЯ ГРОМКОСТЬ СМЕХА (Дб)», «СХЕМА ПОДКЛЮЧЕНИЯ РЕБЁНКА К КОНТУРУ №7». Коридор раздваивался. Одна ветвь, узкая и сырая, уходила вниз, в подземелье. Оттуда доносился навязчивый, знакомый гул и тяжёлый запах формалина. Другая — крутая бетонная лестница — вела наверх. Оттуда, казалось, исходила едва уловимая вибрация, слышался ровный гул генераторов — биение сердца цитадели. Она выбрала лестницу. Поднимаясь, она прошла мимо приоткрытой металлической двери. За ней была комната, заставленная старой телевизионной аппаратурой. Десятки экранов, покрытые слоем пыли, показывали под шипением помех обрывки её жизни. Но это были не те кадры, что шли в эфир. Это были отбракованные дубли. Моменты, где её улыбка была недостаточно искренней, где во взгляде проскальзывало неповиновение, где она тайком вытирала слезу. Архив неудач. Полигон для оттачивания методов контроля. Чем выше она поднималась, тем стерильнее становилось вокруг. Голый бетон сменился гладкими стенами, выкрашенными в безжизненный зелёный цвет. Грубый пол уступил место линолеуму. Воздух очистился от запаха масла, теперь он пах озоном и холодом, как в операционной. Двери стали массивными, металлическими, с герметичными притворами. Над ними горели таблички: «ЛАБОРАТОРИЯ АНАЛИЗА БОЛИ», «ОТДЕЛ КОРРЕКЦИИ ВОСПОМИНАНИЙ», «ЦЕХ ФИНАЛЬНОЙ СБОРКИ ОБРАЗА». Из-за одной из таких дверей, приоткрытой на щель, доносились звуки. Не гул механизмов, а тихие, прерывистые всхлипывания. Агата замерла, затем, затаив дыхание, заглянула внутрь. Комната напоминала школьный класс. За партами, подставленными под странным углом к стене, сидели дети в серых униформах. Их лица, бледные и осунувшиеся, были искажены немой мукой. Перед каждым на парте стоял небольшой монитор. На экранах сменялись кадры — яркие, солнечные, явно выхваченные из их собственного, украденного прошлого: день рождения, игра во дворе, объятия родителей. Но в наушниках, плотно надетых на их головы, звучал тот самый, оглушительный, искажённый гул, на который был наложен ядовитый, настойчивый шепот Маргоши: «Это неправда... их нет... они тебя бросили... только я тебя люблю... веселись... ВЕСЕЛИСЬ!» Система заставляла их смотреть на их же утраченное счастье, одновременно подвергая психику чудовищной атаке. Это была «коррекция». Пытка ностальгией, доведённая до абсолюта. Один мальчик, сидевший ближе к двери, медленно поднял на Агату взгляд. Его глаза были полны слёз, но в них не было ни надежды, ни мольбы. Лишь бесконечное, глухое, животное вопрошание: «За что?» Агата не выдержала. Она отшатнулась от двери, как от раскалённого железа, и побежала прочь, вверх по лестнице, подальше от этого ада. Её собственная боль, её раны, её борьба — всё это вдруг показалось ей чем-то чистым, почти священным, по сравнению с этим холодным, выверенным, технологичным конвейером по дроблению душ. Лестница вывела её в другой, совершенно иной коридор. Он был широким, просторным, с высоким, сводчатым потолком. Стены были отделаны тёмным, полированным деревом, на полу лежала густая, серая ковровая дорожка, беззвучно поглощающая шаги. Воздух был сухим, прохладным, с ароматом старого пергамента, кожи и дорогой электроники. Это был не уровень производства. Это был уровень управления. На стенах, в золочёных рамах, висели не схемы, а портреты. Но на них были изображены не люди. Это были этапы эволюции «Учебника Улыбки» — от первых, корявых, почти уродливых кукол до отполированного, идеального образа её самой, Агаты. Галерея трофеев. Музей успешных экспериментов. В конце этого коридора, в самом его торце, виднелась единственная дверь. Она была массивной, из тёмного, почти чёрного дерева, с тонкой, бледной металлической инкрустацией, складывавшейся в абстрактный, гипнотизирующий узор. Ни таблички, ни номерка. Ни видимого замка. Лишь маленькая, утопленная в дерево панель с единственной кнопкой вызова. Агата подошла к ней. Каждый шаг по мягкому ковру отдавался в тишине гулким эхом. Она чувствовала, как по спине бегут мурашки. Она знала. Она знала, что за этой дверью. Здесь, в этой тишине, в этой ложной элегантности, и скрывался источник. Мозг. Садовник. Она протянула дрожащую руку, чтобы нажать на кнопку. Но не успела её коснуться. Дверь бесшумно, без малейшего звука, отъехала в сторону, растворяясь в стене. Перед ней открылся просторный, круглый зал-библиотека. Его сводчатый потолок терялся в полумраке где-то на головокружительной высоте. Стены от пола до самого верха были сплошь заставлены стеллажами, уставленными тысячами аккуратно промаркированных катушек с магнитной лентой, папок с завязками, старыми кинопроекторами и ящиками с плёнкой. В центре зала, под мягким, сфокусированным светом зелёной лампы-бра, стоял огромный, старинный монтажный стол, заваленный свисающими петлями киноплёнки. Воздух был густым от запаха целлулоида и старой бумаги. А за столом, в высоком кожаном кресле, спиной к ней, сидел Человек. Он был неподвижен. Затем, медленно, почти нехотя, кресло развернулось. Это был не монстр. Не оживший труп и не механический паук. Это был человек. Лет пятидесяти, не больше. С умным, усталым, не лишённым определённой интеллигентности лицом. Волосы с обильной проседью были аккуратно зачёсаны. На переносице покоились очки в тонкой металлической оправе. Он был одет в простую, выцветшую джинсовую жилетку поверх белой хлопковой рубашки. Его руки, длинные, с тонкими пальцами, лежали на подлокотниках. Он смотрел на неё. Не с ненавистью. Не с гневом. Даже не с удивлением. Его взгляд был тяжёлым, изучающим, полным того же утомлённого, почти профессионального интереса, с каким учёный разглядывает под микроскопом редкий, не поддающийся классификации штамм бактерии. Несколько секунд в зале царила полная тишина. Агата слышала лишь собственное дыхание и отдалённый, едва уловимый гул, исходящий, казалось, откуда-то из-под пола. Наконец, он нарушил молчание. Его голос был таким же, каким она слышала его в телефонной трубке — бархатистым, спокойным, безжизненным, как голос диктора, зачитывающего прогноз погоды для несуществующей страны. «Проходи, Агата, — сказал он. — Я тебя ждал. Хотя, признаюсь, питал надежду, что ты проявишь благоразумие и сделаешь более... рациональный выбор.» Он сделал небольшую паузу, его взгляд скользнул по ней с ног до головы — задержался на окровавленном, рваном свитере, на ссадинах на её руках, на спутанных волосах, покрытых пылью и копотью. Наконец, он добрался до её лица, а затем до Куколки, которую она сжимала в белом от напряжения кулаке. «Жаль, — тихо произнёс Стрибог, и в его голосе впервые прозвучала тень чего-то, отдалённо напоминающего искреннее сожаление. — Из тебя мог получиться... прекрасный редактор.» Он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. «Но раз уж ты здесь... Давай поговорим. Как создатель и... его самое проблемное творение.»