Хроники бетонного сада

Цоканье, от которого содрогались стены, было не просто звуком. Это был тактовый импульс, ритм, под который жило это место. Оно входило в резонанс с костями, заставляя вибрировать зубы, сжиматься желудок. Эхо, множащееся в бесконечном лабиринте из телевизоров, сливалось в оглушительную, диссонирующую симфонию. Пыль, веками лежавшая неподвижным саваном, взметалась в воздух, кружась в безумном танце. На экранах лица детей — Юстинки, Хатшепсут, Беаты — искажались в немой гримасе, их застывшие черты плавились от ужаса, будто сама материя их заточения приходила в неистовство. Нож в руке Агаты был холодным, чужим. Его деревянная рукоять, хранящая отпечатки чужих пальцев, впивалась в ее ладонь. Что он мог противопоставить этому аду? Как можно ранить звук, остановить вибрацию, убить эхо? «Не смотри на него, Агатка.» Голос Матери прозвучал не как утешение, а как команда. Резкий, отточенный, лишенный всякой дрожи. Агата перевела взгляд с темноты, откуда надвигался цокот, на саму Мать. Та стояла, выпрямившись во весь рост, и ее осанка больше не была сгорбленной позой отчаявшейся женщины из интервью. Теперь в ней угадывалась стойкость часового, охраняющего последний рубеж. Ее глаза, уставшие и печальные, были прищурены, взгляд устремлен не на приближающуюся угрозу, а на сами стены, на пол, на сам воздух. «Смотри на сад, — повторила Мать, и ее палец указал куда-то в пространство перед ними. — Не на садовника. На сорняки. Видишь?» И Агата увидела. Впервые по-настоящему. Это не были просто помехи на экранах или трещины в штукатурке. Сквозь серый, шершавый бетон пола, сквозь стальные рамы вмурованных телевизоров, сквозь самые поры этого места пробивались тончайшие, почти невидимые глазу нити. Они были бледными, полупрозрачными, словно сотканными из жидкого перламутра и тумана. Они пульсировали в такт тому самому гулу, слабому, но неумолимому, что предшествовал цокоту. Эти нити тянулись к экранам, как щупальца, впиваясь в стекло, в сам сигнал, и высасывая из застывших образов последние капли цвета, жизни, движения. Они были гифами гигантского, невидимого гриба. Системой кровообращения, нервными окончаниями Грибной Страны. «Они питаются их светом, — прошептала Агата, и осознание обрушилось на нее с весом гильотины. Ее собственный «грибной свет», тот самый, что Маргоша вечно приказывала ей найти внутри себя, был не просветлением, не целью. Он был пищей. Топливом для этой чудовищной, ненасытной машины, перемалывающей души. «И твоим тоже, — кивнула Мать, не глядя на нее. Ее взгляд скользил по нитям-паразитам, выслеживая их. — Пока ты спала, они пили и из тебя. Но ты проснулась. Ты видишь их. А раз видишь — можешь отнять у них их пищу. Можешь перерезать эту пуповину.» Цокот, достигший пиковой громкости, внезапно стих. Резко, как обрезанный ножом. На смену ему пришла звенящая, давящая тишина, нарушаемая лишь шипением пустых экранов и прерывистым дыханием Агаты. И в этой тишине стало слышно другое — тихий, влажный звук, похожий на шуршание множества гусениц. Это пульсировали те самые нити. Агата почувствовала, как по ее спине пробежал ледяной холод, не имеющий ничего общего с температурой. Это был страх, древний и чистый. Он был здесь. Он вышел из тени, отбрасываемой гигантским, плазменным экраном, на котором застыла улыбающаяся морда Маргоши. Джинсовый Человек. Но привычный образ рассыпался, как мираж. Его джинсовая одежда — куртка и брюки — висела на нем мешком, обрисовывая неестественно худую, почти скелетообразную фигуру. Лицо, обычно застывшее в маске безразличия, было искажено гримасой безумной, нечеловеческой ярости. Губы, растянутые в оскале, обнажали ряд слишком ровных, слишком желтых зубов. Но самое ужасное были его руки. Длинные, костлявые пальцы сжимались и разжимались, и на их кончиках, вместо ногтей, поблескивали миниатюрные, идеально отточенные лезвия безопасной бритвы, будто вживленные в плоть. «ПЛОХАЯ СОБАКА, — просипел он. Его голос был скрипом ржавых петель, смешанным с шипением перегретого транзистора. — ВЕРНИСЬ. В СТРОЙ. ВЕСЕЛЬЕ. ЖДЕТ.» Он сделал шаг вперед, его ботинок с глухим стуком опустился на бетон. Агата инстинктивно отпрянула, спина ее уперлась в холодный корпус старого телевизора. Но Мать не двинулась с места. Она стояла между ними, словно живой щит. «Она больше не твоя собака, Стрибог, — произнесла Мать. Ее голос был абсолютно спокоен, в нем не дрогнул ни один мускул. Это спокойствие было страшнее любой ярости. — Ты спрятался за этой джинсовой куклой, но мы видим ниточки, за которые ты дергаешь. Мы видим тебя.» Имя «Стрибог», произнесенное вслух, повисло в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. Джинсовый Человек замер. Его глаза-пуговицы, всегда пустые, сузились, в них мелькнула искра какого-то неживого интеллекта. Затем его губы, все еще искаженные оскалом, растянулись в жуткой, вымученной пародии на улыбку. Это было настолько неестественно, что у Агаты перехватило дыхание. «Зофья… приветствует новых читателей, — проскрипел он, и его голос на мгновение обрел странную, певучую интонацию. — Она… приготовила для вас… новую историю.» Он взмахнул рукой, и его бритвенные пальцы описали в воздухе резкую дугу. В тот же миг изображение на всех тысячах экранов, заполняющих коридор, изменилось. Помехи, застывшие лица, повторы «Учебника» — все сменилось одной-единственной картинкой. Это была она. Агата. Но не здесь и не сейчас. Кадр был снят в ее собственной, настоящей комнате, в той жизни, что осталась за порогом кошмара. Она сидела на кровати, в том самом синем свитере, и смотрела прямо в камеру. Но взгляд ее был пустым, сонным, лишенным всякой мысли. А из динамиков полился ее же собственный, детский голос, начитывающий заученный текст: «Яблоко состоит из надъяблока, страны грибов и бумаги…» Это был первый эпизод. Самое начало. Ее собственная душа, ее прошлое, ее невинность — все было превращено в инструмент пропаганды, в винтик механизма, который ее же и уничтожал. Волна стыда, горше и острее любого страха, накатила на Агату. Она почувствовала, как ее воля, только что окрепшая, начинает таять, как лед под солнцем. Знакомое оцепенение, сладкий и смертельный яд покорности, пополз по жилам, сковывая мышцы. Нож в ее руке задрожал, его острие опустилось к полу. «Не слушай, Агатка!» — голос Матери врезался в ее сознание, как удар хлыста. — «Это не ты! Это не твои слова! Это сорняк! Он пустил корни в твою память! Вырви его!» Но как? — металась она мысленно. — Как можно вырвать воспоминание? Как можно убить призрак? И тут ее взгляд, затуманенный слезами стыда, упал на один из тех бледных, паразитических ростков. Он тянулся от самого пола, из трещины в бетоне, прямо к экрану, где демонстрировалось ее унижение. Росток пульсировал особенно интенсивно, с жадностью впитывая энергию ее покорности, ее сломленной воли. Он был живым воплощением этой связи, физическим каналом, по которому Система питалась ее прошлым. Что-то в Агате щелкнуло. Животный, неконтролируемый всплеск ярости, накопленной за все годы молчаливых страданий, за все тычки, за все принудительные улыбки. Этот всплеск был чище, сильнее страха и стыда. Она не думала. Она действовала. Забыв про Джинсового Человека, про цокот, про мать, про весь мир, она рванулась вперед. В ее мире теперь существовал только этот мерзкий, сосущий свет побег — воплощение всего зла, что с ней сотворили. Она занесла нож и с криком, в котором смешались вся ее боль и вся ненависть, вонзила его в самое основание ростка, туда, где он выходил из бетона. Раздался звук, который невозможно было забыть. Не глухой удар по плоти, а хруст ломающегося хрусталя, смешанный с высоким, визгливым скрежетом, словно резали по стеклу. Росток затрепетал, из места разреза брызнула густая, липкая жидкость цвета нефти, испускающая слабое фосфоресцирующее свечение. Побег начал судорожно сжиматься, чернеть, обугливаться и рассыпаться в мелкий, черный пепел. Изображение на телевизоре, к которому он тянулся, исказилось, заполнилось дикими, судорожными помехами и с треском погасло, оставив после себя лишь черный, пустой прямоугольник. На секунду воцарилась абсолютная тишина. Даже Джинсовый Человек, приготовившийся к атаке, замер, его маска ярости на мгновение сменилась выражением почти что… недоумения. Механизм дал сбой. Агата, тяжело дыша, с выпученными от напряжения глазами, смотрела на черное пятно на полу и на мертвый экран. Она сделала это. Она не просто ранила абстракцию. Она нанесла урон самой Системе. Она доказала, что она уязвима. И тогда тишину разорвало. Из всех динамиков, из каждого работающего телевизора, из самых стен разом вырвался оглушительный, пронзительный, до мозга костей искаженный визг. Это был голос Маргоши, но в нем не осталось ни капли привычной слащавости или капризности. Это был вопль раненого зверя, полный бешенства, боли и первобытной ненависти. «АГАТКА! МОЯ! МОЯ ХОРОШАЯ! МОЯ ПРЕКРАСНАЯ! МОЯ ГЛУПАЯ! ДЕВОЧКА! КАК ТЫ ПОСМЕЛА? КАК ТЫ ПОСМЕЛА ЛИШИТЬ МАМОЧКУ УЖИНА?» Стены коридора задрожали с новой, невиданной силой. Не просто вибрация, а настоящая convulsion. С потолка посыпались не куски штукатурки, а целые пласты бетона, смешанного с проводами и осколками стекла. Телевизоры один за другим начали взрываться, осыпая пол градом острых осколков. Воздух наполнился едким дымом и запахом гари. Коридор, этот архив душ, начал рушиться. «Она идет, — сказала Мать, и в ее голосе, всегда таком твердом, впервые прозвучала тревога, граничащая с отчаянием. — По-настоящему. Не его кукла. Она сама. Беги, Агата!» «Куда?» — почти закричала Агата, оглушенная визгом, грохотом и собственным бешено стучащим сердцем. Она метнула взгляд по сторонам — коридор рушился как в одну, так и в другую сторону. «Вглубь! — крикнула Мать, перекрывая грохот. Она указала рукой в ту сторону, откуда доносился цокот, в самую темноту. — В утробу! Там ответ! Там источник всего этого! Ищи сердце!» Джинсовый Человек, оглушенный же визгом, пришел в себя. Его тело содрогнулось, и с рычанием, больше похожим на звук рвущейся металлической обшивки, он бросился на Агату. Его бритвенные пальцы были направлены прямо на ее лицо, на ее глаза — будто он хотел вырвать сам источник ее нового, опасного зрения. Но Мать была быстрее. Она не сделала шаг — она переместилась, возникла между ними словно из ничего. И в этот миг ее фигура, прежде столь плотская и реальная, стала расплывчатой, неосязаемой. Она стала похожа на то самое затемненное изображение из телевизионных интервью, но теперь это была не уловка монтажа, а ее истинная, призрачная сущность. Рука Джинсового Человека с размаху пронзила ее грудь насквозь, не встретив ни малейшего сопротивления, не оставив ни раны, ни крови. Он прошел сквозь нее, как сквозь дым. «Беги, дочка!» — крикнула Мать, и ее голос уже звучал отдаленно, как эхо из глубин давно забытого колодца. Ее силуэт мерцал, становясь все более прозрачным. — «Я задержу их! Беги и помни! Найди сердце этого кошмара! Найди… Куколку!» Последнее слово прозвучало как шепот, едва долетевший до слуха Агаты. Куколка. Тот самый старомодный младенец с растрепанными волосами, ее «дочь» из шестого эпизода. Ключ. Якорь. Причина или следствие?.. Агата не помнила, как развернулась. Не помнила, как ноги, подкошенные страхом и адреналином, понесли ее вперед. Она мчалась, спотыкаясь о вздыбившиеся плиты пола, уворачиваясь от падающих с потолка обломков и осколков взрывающихся телевизоров, спотыкаясь о бледные, отмирающие ростки паразитов, которые извивались под ее ногами, словно черви, выброшенные на свет после дождя. Она бежала не просто по коридору. Она бежала сквозь чужую память. Мимо нее мелькали экраны, и теперь, приглядевшись на бегу, она видела не просто застывшие лица. Она видела отрывки. Вспышки. Обрывки жизней, украденных до нее. Вот экран, где девочка с рыжими косичками (не Юстинка, другая) пытается задуть свечи на торте, но пламя не гаснет, а тянется к ее лицу, сливаясь в единый огненный шар. И подпись: «Анна-Мария. Не смогла задуть свечу чистого веселья.» Вот другой: мальчик в очках строит карточный домик, а из-под карт выползают бледные, слепые насекомые и начинают грызть фундамент. «Збигнев. Его реальность оказалась слишком хрупкой.» Вот третий: на нем нет изображения, только бесконечно падающие в черную дыру клочки обоев с цветочным узором. «Беата. Уснула до начала игры.» Это был не просто архив. Это была братская могила, где каждому был отведен свой персональный памятник-кошмар. И Агата с ужасом понимала, что ее собственный «экран» мог бы быть здесь — Агата, вечно танцующая с пустыми глазами под балладу о джинсе. Но его не было. Потому что она была Смотрительницей. Живым стержнем, на котором все это держалось. И теперь этот стержень ломался. Она пробегала мимо ниши, где на груде старых кассет сидел Пёс — Ютро, безголовый. Его бледно-голубое тело не двигалось, но из динамика над ним, с залипанием, доносился тот самый механический голос: «Завтра… Завтра…» И вдруг запись исказилась, превратившись в сиплый, человеческий шепот: «…не найдут… никогда не найдут…» Агата зажмурилась и побежала быстрее. Воздух становился гуще, насыщенным влажным, спертым запахом, напоминающим о погребе, забытом цветочном горшке и сладковатом лекарстве. Стенки коридора из телевизоров начали меняться. Теперь между экранами проступали участки влажной, пористой ткани, похожей на губку, испещренной темными прожилками. Она пульсировала в такт тому самому урчащему гулу, который становился все громче. Пол под ногами стал мягким, пружинящим, как плотный мох. Она достигла точки, где коридор сужался, превращаясь в подобие артерии, уходящей вглубь монолита. И здесь, у самого входа, стояла она. Каролина. Не легион клонов, а одна-единственная. Ее бумажные глаза и рот были на месте, но сама она была застывшей, как столб. В ее руках был не поднос, а старый, дисковый телефон. Трубка была сброшена и болталась на шнуре, бессильно раскачиваясь. Именно отсюда, понимала Агата, и доносился тот самый оглушительный звонок. Он бился о стены, отражаясь от них, становясь физически невыносимым. Каролина не смотрела на Агату. Она смотрала в пустоту перед собой, а по ее щеке, из-под бумажного глаза, медленно стекала единственная, настоящая, алая слеза. Она была стражем порога. Последним автоматом, охраняющим вход в утробу. И тут тень настигла ее. Не Джинсовый Человек. Нечто большее. Стены сомкнулись позади, отрезая путь назад. Из темноты позади Каролины выползло нечто, сотканное из сгустков теней и шепота Маргоши. Это был не ее физический облик, а ее воля, ее ярость, материализованная в этом месте. «МОЯ!» — пронеслось в воздухе, не как звук, а как давление, вдавливающее Агату в пол. Она оказалась в ловушке. Перед ней — застывшая Каролина и вход в утробу. Позади — сгусток безумия самой Грибной Страны. Рывок в сторону — и она уперлась в мягкую, живую стену, которая тут же начала обволакивать ее лодыжку, как теплая, липкая смола. Отчаяние, острое и холодное, кольнуло ее. Она подняла нож, готовая рубить эту плоть, но поняла, что это бесполезно. Она не сможет пробиться назад. Единственный путь — вперед. Через Каролину. И тут она вспомнила. Вспомнила не свой страх, а боль матери. Ее жертву. Ее слова: «Они боятся, когда мы видим друг друга.» Агата перевела взгляд с тени-Маргоши на застывшую Каролину. На ее единственную, живую слезу. «Каролина, — прошептала Агата, перекрывая гул и звон. — Ты слышишь?» Никакой реакции. Только качающаяся телефонная трубка. «Они сделали с тобой то же самое, — голос Агаты сорвался, но она заставила себя говорить, вкладывая в слова всю свою боль, все свое недавнее прозрение. — Они надели на тебя маску. Они заставили молчать. Но ты там внутри. Я знаю, что ты там.» Тень-Маргоша с ревом ринулась на нее, но Агата не отводила взгляда от Каролины. «Помнишь солнце? — почти закричала она. — Настоящее солнце? Не то, что на экране! Помнишь, как оно греет щеки?» И тогда случилось нечто. Палец Каролины. Мизинец на ее левой руке, сжимавшей телефон, дрогнул. Едва заметно. Словно крошечная молния пробежала по нервам. Это было достаточно. Тень-Маргоша, уже почти накрывшая Агату, вдруг замерла, ее очертания поплыли. Визг, исходящий от нее, смешался с яростью и… с ноткой паники. Агата, не теряя ни секунды, рванулась вперед. Она не стала атаковать Каролину. Она просто пробежала мимо нее, в проход, в саму утробу, в это пульсирующее, дышащее нутро Грибной Страны. И как только она пересекла невидимую границу, оглушительный телефонный звонок… прекратился. Наступила тишина. Нарушаемая только мерным, влажным биением огромного сердца. Пространство, в которое она ворвалась, не поддавалось привычной логике. Это не была комната, не зал и не пещера. Это была утроба в самом биологическом, первозданном смысле слова. Воздух был густым, влажным и теплым, как дыхание спящего великана, и пахнул сладковатой прелью, железистым привкусом крови и озоном, будто после грозы в заброшенном парке. Дышать было тяжело, каждое движение грудной клетки встречало сопротивление этой насыщенной, живой атмосферы. Стены — если их можно было так назвать — состояли из переплетенных волокон, напоминающих то ли мышечную ткань, то ли гигантские корневища. Они были розовато-серого цвета, испещрены темно-фиолетовыми и синими прожилками, по которым медленно, лениво пульсировала густая, темная жидкость. Эти «стены» дышали, ритмично сжимаясь и разжимаясь, и с каждым их движением гулкий, урчащий звук, который вел ее сюда, становился то громче, то тише. Это и было то самое сердце, чей ритм пронизывал все существо Грибной Страны. Пространство было освещено странным, рассеянным свечением, исходившим от самих стен. Оно было тусклым, болотным, и отбрасывало скользящие, неясные тени, которые извивались в такт пульсации. Под ногами не было твердого пола — лишь упругая, пружинящая органическая масса, покрытая тонким слоем влажной, скользкой пленки. С каждым шагом она слегка проваливалась, и от ее ботинок расходились слабые круги, как по поверхности желе. Агата замерла, пытаясь осмыслить масштаб и ужас этого места. Ее взгляд скользил по гигантским, пульсирующим складкам, уходящим ввысь, в непроглядную темноту, где терялись очертания «потолка». Она стояла внутри живого существа. Грибная Страна не была метафорой — она была организмом, и этот зал был его центральным насосом, его ядром. И повсюду, вплетенные в саму плоть стен, как занозы в теле, были экраны. Не тысячи, как в коридоре, а десятки, но огромные, как витрины. Они не показывали помех или записей «Учебника». На них, в жутковатой, сюрреалистичной четкости, проигрывались сцены, от которых кровь стыла в жилах. На одном экране Юстинка в отчаянии царапала стены своей Долины Цветов, а из-под ее ногтей сочилась не кровь, а тот самый болотный свет, что освещал утробу. Свет впитывался корнями, уходящими в пол, и по ним бежала дрожь к центральному источнику гула. На другом — Хатшепсут, не в студии, а в какой-то бетонной камере, беззвучно кричала, обхватив голову руками, а ее знаменитый набор овощей «Патриция» лежал разбросанным, и каждый овощ прорастал тонкими, белыми нитями, которые оплетали ее ноги, приковывая к месту. Были и другие, незнакомые дети, чьи имена она не знала. Мальчик, пытавшийся сложить из кубиков слово «МАМА», но кубики расползались в его руках, как жирные насекомые. Девочка, которая безостановочно, до кровавых трещин на губах, напевала ту самую «Балладу в ритме джинс». Это не были записи. Агата чувствовала это кожей. Это были живые трансляции. Система в реальном времени выкачивала из них эмоции, боль, отчаяние — все, что питало этот гигантский, паразитический организм. Она видела сам процесс пищеварения. И в центре этого кошмара, в самой дальней стене утробы, пульсировало нечто, что заставило ее сердце упасть. Это был гигантский, похожий на опухоль узел, от которого расходились самые толстые, самые мощные прожилки. Он был темнее окружающей плоти, почти черным, и пульсировал с особой, мертвенной медлительностью. Внутри его полупрозрачной оболочки смутно угадывалась человеческая фигура — скрюченная, неестественно маленькая, будто сжатая со всех сторон. И Агата поняла. Это не просто сердце. Это место, где перемалывалось все украденное. Где боль и свет превращались в ту самую энергию, что поддерживала жизнь Грибной Страны. И та фигура внутри… она была квинтэссенцией всего этого. Первой жертвой? Или, быть может, тем, кто дал всему начало? Мысль о Куколке, которую велела найти мать, пронзила ее с новой силой. Эта зародышевая, сжатая фигура… не она ли это и есть? Но размышления прервал звук. Не гул, не визг, а тихий, методичный, влажный шлепок. Хлюп. Хлюп. Хлюп. Она медленно обернулась. Из одной из складок стен, в нескольких метрах от нее, сочилась густая, черная масса. Она не была жидкостью — она была плотной, как смола, и медленно, с трудом, принимала форму. Сначала это был просто бесформенный сгусток, но вот в нем вытянулись конечности, обозначилась голова. Это была фигура человека, но слепленная из самой плоти утробы, из ее соков и тканей. И прежде чем черты лица окончательно проступили, Агата уже знала, кого она увидит. Это была ее собственная улыбка, растянутая на лице, вылепленном из горячей, дышащей глины. Ее двойник. Продукт немедленной, иммунной реакции организма на инородное тело — на саму Агату, на ее пробудившееся «Я». Двойник поднял голову. Его глаза были двумя пустыми, черными впадинами. Он открыл рот, и из него вырвался не голос, а навязчивый, знакомый мотивчик из заставки «Грибных мелодий». Двойник был не просто куклой. Он был её отражением, вывернутым наизнанку. Там, где у Агаты были глаза, у него зияли впадины, из которых сочился тот самый болотный свет. Его улыбка была точной копией её улыбки из «Учебника» — натянутой, неестественной, заученной до автоматизма. Но в ней не было ни капли симуляции. Это была улыбка самой Грибной Страны, её визитная карточка, её сущность. Он сделал шаг вперёд. Его нога с мягким, влажным звуком отлипла от пола-мембраны. За ним тянулись тонкие, похожие на паутину, нити, связывающие его со стеной утробы. Он был её порождением, её продолжением. «Яблоко состоит из надъяблока...» — просипел он, и его голос был точь-в-точь как у Агаты, но пропущенный через искажающий фильтр, словно его начитывали сквозь воду. Это был голос из её кошмаров. Агата отпрянула, сжимая нож. Холод металла был единственной реальной точкой опоры в этом море пульсирующей плоти. Она понимала — это не Джинсовый Человек, которого можно было изранить и повалить. Это была сама суть системы, её защитный механизм. Как можно сражаться с собственной улыбкой? Как можно уничтожить эхо своего голоса? Двойник повторил фразу, и на этот раз из его протянутой руки начали прорастать тонкие, бледные стебли, увенчанные крошечными, мерцающими экранчиками. На них, в бесконечном повторе, танцевала она сама — Агата из прошлого. Это было оружие — оружие из её же памяти, её же покорности. «Не смотри!» — закричала она сама себе в голове, вспоминая наказ матери. «Это не я!» Но было уже поздно. Один из ростков коснулся её руки, и в мозгу взорвалась вспышка — она снова была в студии, Маргоша тыкала в неё палкой, заставляя смеяться, а она не могла, потому что внутри всё сжималось от страха. Боль, унижение, беспомощность — всё это накатило с новой, ослепляющей силой. Агата вскрикнула и отшатнулась, чувствуя, как её собственная воля снова начинает таять. Двойник использовал её же боль против неё. Он приближался, его улыка становилась всё шире, всё невыносимее. И тут её взгляд упал на центральный, пульсирующий узел. На ту самую, сжатую фигуру внутри. И сквозь пелену накатывающих воспоминаний она ухватилась за единственную соломинку — за слова матери. «Найди Куколку.» Это не просто боль. Это ключ. Боль — это память. А память — это сила. Вместо того чтобы отступать, она сделала шаг навстречу двойнику. Игнорируя щемящую боль в висках и подступающую тошноту, она не стала смотреть на мерцающие экранчики. Она посмотрела прямо в эти пустые глазницы. «Я помню, — прошептала она, обращаясь не к нему, а к самой себе, к той части, что они не смогли убить. — Я помню, как мама читала мне сказку. Не эту. Настоящую. Про портняжку.» Она заставила себя вспомнить. Не кошмар, а то, что было до. Запах маминых духов. Тепло её руки. Смех, который вырывался сам собой, а не по команде. Двойник замедлил шаг. Его улыбка дрогнула. Ростки с экранчиками начали сморщиваться. Ему, порождению системы, нечем было ответить на это. У него не было своих воспоминаний. Только украденные. «Я помню запах настоящего хлеба, — голос Агаты креп, в нём появлялась сталь. — А не тот пластиковый, что нам давали здесь. Я помню, как солнце светило в окно моей комнаты. Настоящее солнце, Маргоша! Не твоё нарисованное!» Она кричала теперь, обращаясь ко всей утробе, к самому сердцу этого места. Каждое её слово было ударом ножа по паразитическим нитям, связывавшим её. Двойник остановился. Его форма начала терять чёткость, расплываясь обратно в чёрную, смолистую массу. Он не мог существовать в присутствии этой подлинности, этой несистемной, живой памяти. С последним, отчаянным шипением, он рухнул обратно в лужу на полу, которая медленно начала впитываться в мембрану. Агата стояла, тяжело дыша, пот стекал по её вискам. Она победила. Не силой, а правдой. Она доказала, что её прошлое, её настоящая жизнь — сильнее, чем все их выдумки. Теперь между ней и пульсирующим чёрным сердцем утробы не было ничего. Только несколько метров упругой, дышащей плоти. И тишина, нарушаемая лишь мерным, влажным биением. Визг Маргоши преследовал ее, сливаясь с нарастающим гулом мотора. Она бежала, сжимая в руке окровавленный нож, с одной лишь мыслью в голове, посланной матерью: «Найди Куколку». Тот самый старомодный младенец с растрепанными волосами. Ее «дочь». Ключ ко всему.