Пёс

Всё шло по пизде с самого начала. Нет, не с того момента, как они нагнали Макарова в туннелях, а, блять, с самого начала. И лучше не становилось. И уже не станет. Всё шло по одному месту. С того момента, когда Джонни спрыгнул с грузовика и глупо стукнул лейтенанта в плечо. С того самого момента, когда Соуп стал травить глупые каламбуры в наушник в их первую совместную миссию. С того самого момента, когда Гоуст позволил себе дольше нужного смотреть в бездонные голубые глаза. Всё пошло по пизде, когда Гоуст понял в себе одну маленькую, но невозможно сложную вещь. Он подпустил Джонни слишком близко. Те, кого ты допускаешь к себе на расстояние вытянутой руки, делают тебе слишком больно. Взрощенные в Гоусте холодность и твёрдость рушились, как рушился карточный домик, который при каждой игре в «покер» строил Соуп. Взгляд против воли смягчался, а изо рта помимо звучного мата и проклятий на шум вырывались даже смешки. С Джонни не хотелось быть грубым. Хотя бы с ним. Гоуст был псом, которого всю жизнь держали в клетке, пустой и ледяной, без возможности свободно дышать, есть, передвигаться. Его били, мучили, стравливали с другими псами в надежде уничтожить наконец строптивое существо. Но Гоуст просто перегрызал всем глотки, даже если намерения были дружелюбны. В конце концов, клетка стала ему не тюрьмой. Домом. Сырым, затхлым, тёмным. Но домом. Который он знал, который был единственным оплотом спокойствия в этом грёбаном суровом мире. В этот дом никто не входил, даже Прайс, который был одним из первых людей на пути Гоуста, которому он стал доверять. И даже Прайс не открывал ворота клетки без надобности. Гоуст не позволил бы. Черты и стены были обозначены очень - очень - чётко. Пресеки их, и от тебя не останется мокрого места. В глоту вцепится бешеная пасть. Потому что те, кого ты подпускаешь близко, делают больно. Так было всю жизнь. Постоянно. Союзники оборачивались врагами. Втыкали ножи в спины, потому что открывали клетку. Заходили туда и доверчиво подзывали к себе забитую псину, обещая любовь и ласку. И какой бы тёмной ни была душа Гоуста, нутро тянулось к светлому. Хотелось доверять. Хотелось довериться. Когда Джонни появился в пределах видимости Гоуста, клетка жалобно заскрипела от того, насколько сильно замкнули двери. И псина грозно зарычала, вздыбив шерсть. Держись подальше, ты слишком шумный, слишком человечный, слишком мягкий. Да, Джонни точное описание слова «слишком». По крайней мере, для Гоуста. Как можно так много трепаться по всякой херне? Как можно вот так спокойно реагировать на мужика под два метра ростом в маске-черепе, словно этой угрожающей защиты и вовсе не существует? Словно.. Словно Джонни и не боится этого опасного рычания в глубине клетки. Пёс не готов был пускать к себе кого-либо, но на работу совместную охотно соглашался. И этот тандем с Соупом странным образом.. сближал. Соуп прекращал был треплом, как только вертолёт касался земли, как только Прайс давал отмашку расходиться на позиции, как только звучали первые выстрелы. Нет, конечно, от редких шуточек Джонни не отказывался, наоборот, они имели какой-то успокаивающий эффект в разгаре самого пиздеца, когда адреналин гонял по венам расплавленный свинец, а ледяной пот градом рушился по спине вниз. И если Соуп шутил в наушник, изредка спрашивая, как Гоуст и как обстановка вокруг, значит всё было в порядке. В порядке ничего не было Пёс против воли тянулся к ласке и теплу, которого от Джонни вдоволь поступало всем членам отряда. Словно пёс впервые мог видеть, что кто-то искренне к нему проявляет интерес. И интерес тот не связан с маской - это правило игры Соуп усвоил уже давно. Маска и вообще защита тела - то, что незыблемо у Гоуста, то, что не стоит ворошить и тревожить. За такое могли откусить голову. Но, хах, Джонни тот ещё рисковый парень, и любил ходить по тонкому льду в остальных вопросах, задавая те вопросы, которые даже Прайс не задавал. И опасное клацанье клыков не пугало, и треклятое рычание из клетки не пугало. Гоуст не отвечал? Да всё равно, спрошу что-то другое, разве мало странностей у этого большого парня, про которые можно узнать. Или хотя бы попытаться узнать. Ничего не было в порядке Джонни прикрывал спину. Защищал. Отъявленно, рьяно. Словно от жизни забитого жизнью пса зависела его собственная жизнь. Словно ради этого пса он и жил. Гоуст, может, не замечал, что Джонни защищал любого из отряда, но точно чувствовал, нутром блять, собачьим чутьём то, что к нему относятся иначе. И это рушило. Это проникало под кожу и взрывало к чёртовой матери любые устои и стены, которые Гоуст выстраивал и формировал из пепла прожитого. Джонни был исключением, Джонни был олицетворением слова «слишком». Слишком добрым. Ко всем. Если не к врагам, в глотки которых он вгрызался словно такая же бешеная псина, то к отряду и сослуживцам точно. Прайса считал отцом, Гаса родным братом, Ласвэлл принимал за добренькую тётушку. А Гоуст? Какого хрена вообще думаешь о таком? И правда. От подобной мысли глаза на лоб лезли даже под балаклавой, а в грудине неприятно сжималось дряхлое и скупое сердце. И псина выла раздосадованно. Никак не может понять мотивов Джонни, вынюхать, разузнать, изучить. Время шло, и количество совместных операций уже давно перевалило за тридцать. Или больше? Честно, Гоусту было лень считать. Он даже не различал, какой сегодня день недели, особенно находясь на службе. Да и в увале тоже не особо отслеживал то, как понедельник сменяется вторником и так далее. Потому что жизнь приучила к другому. Потому что в клетке всё тянулось как один сплошной тёмный и непроглядный день, кошмар, ужас, страх. Не было тут понедельников и вторников, были бесконечные недоверчивые ожидания боли и разочарования. А Джонни, вы только подумайте, эти грёбанные вторники в календаре отмечал, да и не вторники тоже. Обводил даты и дни маркером, подписывая и чирикая. Вот тут выплаты на карту капнут, вот тут Прайс увал обещал. Здесь он с Гасом затесались в местный паб, а через пару дней намечалась миссия в очередной жопе мира. Гоуст не понимал. Зачем отслеживать дни? Планировать что-либо.. глупости. Их жизнь опасна, трудна, непредсказуема. Хотя, может, просто в клетке не было календаря, чтобы позволить псу привести свой ход жизни в маломальский порядок? Гоуст проводил с Джонни много времени. Непозволительно долго для простых сослуживцев. Простых? Идиот Простыми сослуживцами здесь, в сто сорок первом, никто не был. Простые сослуживцы не прикрывают спины ценой собственного здоровья или жизни, простые сослуживцы не поддерживают так, как поддерживают друг друга они. Простыми они не были. Блять. Они были очень сложными сослуживцами. Джонни не оставлял попыток попасть внутрь клетки. Но вместо того, чтобы грубо вламываться и уничтожать крохи доверия, Соуп действовал планомерно и мягко. Он когда-то подрабатывал в приюте и сталкивался с таким. Когда забитое животное выгибает спину, жмётся к стене и щерится, когда опасно рычит и клацает пастью, когда взрывает когтями землю и дёргается, стоит только сделать шаг в сторону. Таких били, таких мучили, таких истязали. Но не все люди монстры, правильно? Джонни был терпелив. И если в карточных баталиях ему не хватало того самого терпения, чтоб не выдать своих карт и не расплясаться от ощущения скорой победы, то тут терпения было хоть отбавляй. Ровный и мягкий взгляд смотрел прямо в чернь клетки, мягкий, но при этом серьёзный, даже строгий. Я не боюсь. Я чувствую, что за этой напускной злостью боишься ты. Я не трону. Я просто буду рядом. Гоуст не пускал к себе. Ни в кабинет, ни в душу. Хотя, кажется, для Соупа был готов делать исключения. И, блять, уже делал! Позволял к себе лёгкое панибратство в виде толчков, пинков, отбивания кулаков, хотя с остальными членами отряда физический контакт был ограничен. Это как если бы пёс позволил себе лечь чуть ближе к краю клетки, к самой решётке, чтобы Соуп смог сквозь прутья лишь едва коснуться жёсткой шерсти, задеть кончиками пальцев и улыбнуться собственной маленькой победе. И в кабинет к себе стал пускать. Нет, всё ещё не в клетку, но теперь пёс ложился ещё ближе к прутьям, и Соупу было дозволено аккуратно касаться шерсти целой ладонью. А потом.. Гоуст не понял, когда пропал. Когда стал видеть в этих бескрайних синих глазах что-то помимо искр веселья и бесконечной радости. Что-то такое, отчего невольно дёргались все внутренности разом. Будто пса полюбили не за то, что он творит на поле битвы, а просто за то, что он есть. Внутри этой чёртовой клетки, с выгнутой спиной и злым оскалом. Это обескураживало. Это обезоруживало. Это заставляло задумываться Гоуста над тем, не сошёл ли он с ума. Пёс должен был отгрызть Джонни голову, но вместо этого совершил непоправимое - отступил от двери клетки, позволив Соупу сделать уверенный шаг вглубь. Потому что время заставило обмануться. Потому что Соуп правда был тем, кто не смог бы по своей воле сделать больно. Гоуст не говорил о том, что теплилось в грудине, хотя он полагал, что время выжгло всё прекрасное и светлое в нём. Нихрена подобного. Соуп смог вновь что-то зажечь, заставил биться и шевелиться. Но из-за этого всё пошло под откос. И сейчас неумолимо летело куда-то в пропость. Потому что Гоуст не успел. Потому что Гоуст застал раненого Макарова, над ним возвышался Гас с возведенной пушкой, а там, чуть подальше, над чем-то согнулся Прайс. Над кем-то. Пёс утробно зарычал. Вокруг растекалась густая, пока ещё горячая кровь, но с каждой секундой она стыла и становилась противной, липкой. С каждой новой каплей, что текла вязко из разбитого виска, Гоуст ощущал, как клетка рушится стенами внутрь. Как от отрицательного давления, словно его бросили на глубину. Прайс ничего не сказал в момент, когда Гоуст грубовато отодвинул его в сторону. Гоуст не должен был это видеть. Гоуст должен был как-то это предотвратить. Ты подпустил его близко. И он сделал-таки тебе больно. Дыхание сбилось, стало трудно дышать. Маска усугубляла ситуацию, не позволяя воздуху нормально проникать в тело через раздутые ноздри. Глаза, блестящие, стеклянные, такие ясные и чистые, застыли. Без боли, без отчаяния где-то на дне. В них теперь отражался потолок с кучей ламп, стены. Гоуст смотрел. Неотрывно смотрел и следил, как кровь продолжала течь, думал, глупо ждал, что она в какой-то момент остановиться, и рана затянется. На языке что-то вертелось. Маты, проклятия, возмущения, но всё глохло неозвученным сожалением, потому что глотку драла боль, сухая и когтистая, не позволяя даже сипло выдохнуть. - Саймон. Голос прозвучал сквозь гул крови в ушах. Гоуст нехотя взглянул на Прайса, когда тот позвал. А Прайс же, храня скорбное выражение лица, неопределённо махнул в сторону Макарова. Отлично. Гас для верности не отпускал глок из рук, продолжая направлять его на распластанного Владимира. Тот попытался встать на ноги, отползти, но в грудину врезался чужой армейский ботинок с металлической вкладкой в носке. - Агх! - Глухо простонал Макаров, рухнув на пол. Следом удар пришёлся в лицо. От сильного хлопка тут же сломался нос. Кровь хлынула в разных направлениях, ляпая кляксы то на пол, то на одежду, на ботинки. Плевать. Выпущенный с клетки и сорвавшийся с цепи пёс мёртвой хваткой вцепился в глотку, разрывая кожу и мясо, позволяя густой крови напитать жаждущее до мести нутро. Гоуст же мёртвой хваткой вцепился в чужую шею, вздёрнул Макарова как безвольную трепыхающуюся куклу на уровень своего лица и с силой, коей у него было навалом, впечатал в бетонный столб. И ещё раз, и ещё, пока не затрещали от ударов кости. Гоуст развернул Макарова, продолжая держать за шею, но теперь бил в крошащийся бетонный столб лицом. С силой, не сдерживаясь, разбивая ему лицо в полную кашу. От крови и слюней на столбе оставались ужасающие разводы, от силы удара оставались трещины и падала к ногам сухая штукатурка. Владимир не издавал других звуков, кроме булькающего сопения разбитого в мешанину лица. Пёс рвал ему внутренности на части, ревел и лаял, пытаясь выгрызть чужую жизнь. Нужно было тогда, ещё в вертолёте, позволить Джонни тебя кончить. От бушующей внутри боли ныло сердце и скрипели зубы. Гоуст откинул еле дышащего Макарова на пол, позволив Гасу пару раз смачно ударить лежащего на земле Владимира в грудь ногой. До крика, до нового ужасающего бульканья в носу, до явного хруста сломанных рёбер. А потом лейтенант ударил ещё пару раз в голову, в живот, тоже ударил в грудь, надеясь, что рёбра без проблем проткнут лёгкие и вообще выйдут с другой стороны через лопатки. Бить и рвать уже просто было нечего, но Гоуст продолжал. Потому что было больно, потому что хотел отомстить и сделать точно так же больно. Гоуст наклонился ближе, судорожно выдыхая. Сорвал с головы шлем, маску, потому что дышать было невозможно. Ткань глушила рваные выдохи, от ткани жутко потело раскрасневшееся от ярости лицо. Кулак впечатался с силой в ту кашу, что была на лице вместо носа. Кровь брызнула на светлое и до ледяного ужаса спокойное лицо, не выражающее ничего. Абсолютное отсутствие эмоций, абсолютная преданность делу в данный момент. Даже брови не дрогнули, когда кожа лопнула вновь, и кровь потекла с двойной силой. А потом его мягко, очень мягко, будто нехотя оттянул Прайс. Гас всучил в окровавленную руку свой глок. Выстрел, выстрел, выстрел. Три точных попадания в разбитые виски Макарова. Два выстрела в грудину, один в колено, потом ещё три в рассечённую черепную коробку, откуда текла уже не только кровь. Псина не насытилась кровью. Вот бы его изрешетить в полное ничто. Чтобы осталась одна кровавая лужа. Псине хотелось бы забрать в свою клетку, дверь которой уже наглухо запаяна сваркой, эти мерзкие кости и грызть, грызть, грызть их до конца своих тупорылых тёмных дней. Не подпускать к себе никого. Никогда. Те, кому ты доверял, делают тебе больнее всего.