Космос сожжет своим холодом

Веритас не очень понимал, что такое “плохо”. В первый день ему кажется, что ничего не происходит, пока под вечер не начинается душащая тревога, паника. Он задыхается, и нет никого, к кому он мог бы… — Тише, — Елена садится на кровать и укладывает его головой себе на колени. — Тише, вот так, все в порядке… Дыши для меня, хорошо? Это Веритас ее научил — класть руку на грудь, дышать вместе. Она тогда нервничала перед экзаменом, и… а его научили отцы. С Еленой было немного неловко, потому что не всегда можно правильно расположить ладонь на, хм, женской груди, но… — Вот так, — она улыбается, а голова только начинает кружиться сильнее. — Мы обязательно справимся. Из плюсов — у Веритаса получается встать ближе к полуночи, и Елена начинает уверенными движениями менять постельное белье. Более жалким он уже не может быть, но может хоть что-то, и Веритас заталкивает себя в душ. Хорошо бы соскоблить с тела грязь, возможно, снять с себя всю кожу, но Веритас просто моет голову. Это меньшее, что он может сделать. Они меняются, теперь Елена идет в душ в смешном, явно не своем бирюзово-черном халате на пару размеров больше, а Веритас утыкается в подушку. Он даже надел пижаму — спасибо прачке, чистую и свежую. Он не совсем понимает, в какой момент рядом опускается кто-то другой, но Елена прижимается всем телом без малейшего стыда, и Веритас вспоминает, что у нее несколько братьев. Ложилась ли она так же к ним? Это явно не в первый раз, и… Веритас почти рад, что не может почувствовать ничего как мужчина сейчас. Не хотелось бы. Видеть другое в жалости. — Надеюсь, ты не крадешь одеяло, — мирно говорит Елена и утыкается щекой куда-то ему в грудь. — Я кричу, — хрипло говорит Веритас. — Не пугайся. — Ага, — Елена вплетает пальцы ему в волосы. — Я вытяну тебя в университет… мы не дадим этому сожрать тебя, хорошо? — Ты слишком добрый человек, — наконец, срывается с губ. — Ты не… — Не что? — Елена хмыкает. Ее волосы щекочут подбородок. — Ты никогда не думала просить чего-то взамен? Елена сначала напрягается, потом снова хмыкает, а потом смеется — звучно, в голос, Веритас так хорошо чувствует вибрацию в ее груди под красным (“Прости!”) топом. — А что ты можешь дать мне, Веритас? — она все еще смеется, и даже становится немного неприятно. — Прости! Ну… ну что? Чего у меня нет, что есть у тебя? Ты гениален, — она вдруг успокаивается, — но твой разум болен. — Ты хороший механик, но твои руки устали. Ты можешь так много всего и ничего одновременно, милый. Веритас кивает. Это успокаивает и тревожит одновременно. Решения нет, пока он не вспоминает вещи, в которых он не гениален. В которых он человечен. — Когда я выздоровлю, я сделаю тебе статую, — Елена хихикает, и приходится добавить. — Я серьезно. Я люблю мрамор. Хочешь… позировать? — Правда? — Елена ахает и бьет ногами. — Да конечно, кто бы отказался. Ты и это умеешь? А расскажи? А… Она говорит что-то еще, но почему-то звук ее голоса становится тише и тише. Или это Веритас засыпает — глубоко, сильно и по щелчку. В эту ночь он спит без кошмаров. * * * — Ты пришел в институт. Сервал поднимает брови, и выглядит все, конечно, как будто бы Веритас совершил какой-то подвиг своим явлением. Оправдываться не хочется. Сервал вообще видела его с чистой головой? — А меня еще не выгнали? — философски уточняет Веритас. Он уже подумал, что даже работать здесь нормально не сможет, если лечение не сработает. Что ж. Возможно, придется разочаровать родителей. Он же даже не письмо Кавеха не ответил. — Нет, потому что у студентов с медицинскими проблемами свой график зачетов! — Сервал важно поднимает палец вверх. — Его составит твой куратор и покажет тебе. Когда-нибудь. Может быть, потом. Веритас прыскает от смеха и чувствует, как к горлу прикатывает тошнота. Они с Еленой не стали завтракать сегодня, они чуть не проспали оба, а еще отшатнулись друг от друга после пробуждения, будто не заснули в обнимку. Ну, это было неловко. Веритас не так много раз в жизни спал с кем-то в постели, и даже когда пару раз в тяжелые моменты он спал с родителями, это не ощущалось так интимно. …Пустыня совсем не считается. Настроение портится, он сжимает уточку в кармане и опускает голову. — Я едва что-то соображаю. Может, я все-таки не создан для этого места, — Веритас хмыкает. — Я приехал сюда, чтобы начать воплощать здесь то, что запрещено в Сумеру, и где я теперь? — А ну не унывай, — Сервал хлопает его по плечу. — Аттестацию даже можно перенести на следующий год, в этом только нужно сдать личный проект. Веритас, если за год ты закроешь два периода сессии, ты справишься со всем. А выздоравливать тебе, надеюсь, поменьше. Это так глупо. Линшу знали здесь. Запись от нее беспрекословно приняли. Даже не задали вопросов. Одежда какая-то дурацкая, шуршит. Кого-то разбаловали портные. Кто-то совсем забыл, как тяжело жить, когда у тебя ничего нет. А он ведь обещал Кавеху подрабатывать… сколько чужих денег он уже потратил? Ему так повезло с семьей, что везения не хватило ни на что другое. Даже его проклятая жизнь — чужое везение, упавший с запястья браслет, Сетос-Сетос-Сетос, он сходит с ума. — Веритас, — ласково зовет Сервал, а она обычно лихая, а не ласковая. У нее теплый взгляд. И улыбка — та самая улыбка, с которой в Веритаса все верят. — Я верю в тебя. Конечно. Кто бы сомневался. На вторую ночь Елена с ним не остается, на третью он дергает на себе волосы, на четвертую спать получается без сновидений. — Что это должен быть за проект? — устало говорит Веритас. — Какие критерии? — Тебе они не важны, — отрицает Сервал. — Это лишь должно быть что-то прикладное. Комиссию нужно впечатлить. — Я не впечатлю их тем, что просто смогу прийти на двух ногах? — Нет, — Сервал качает головой. — Думай. Ты можешь выбрать любую область наук, которая будет сопряжена с механикой. И, — она улыбается, — ты можешь работать в паре с кем-то! — У меня так родители в первый раз развелись. — Ну, ты вроде еще не успел жениться, — на этот раз она подмигивает. Она ужасная, слишком позитивная женщина. — Используй то, что тебе интересно. Я модернизировала гитару. Пришлось постараться, чтобы они впечатлились звуком. Просто… не насилуй себя, хорошо? Тебе хватило. Тебе хватило. Тебе хватило. Веритас планово пьет на один флакон больше, и на следующий день он не может пить даже воду, потому что желудок не выдерживает ничего. Голова болит. Кружится. Но к этому можно привыкнуть. Веритас давно уже понял, что ко всему можно привыкнуть. Иногда он крутит в руках монетку, пытаясь поставить ее на ребро. Не получается ни разу. А еще через три дня он находит себя за тем, что моет окна, вручную, потому что с обеих сторон они уже покрылись толщей пыли и совсем не пропускали солнечного света. Его, правда, передергивает, когда за окном он видит отвратительно-красную-журналистку, но он все равно смотрит и смотрит, пытаясь привыкнуть. В конце концов, ему хочется, чтобы Елена могла носить при нем свои любимые платья. Это — меньшее, что она заслуживает. После он лежит на полу и не может сдвинуться даже в туалет, но все восемь окон — чистые.