Всякая всячина

Он его ненавидел. Остро, надрывно, отчаянно. Ненавидел всё-всё, что было в Паоло, а было в нём так много, что Джозе иногда казалось, что ещё чуть-чуть и его начнёт тошнить. Паоло был везде. Он наполнял собой любое место, где бы ни появлялся, вытеснял собой весь воздух, заходя в комнату, кафе или аудиторию. Притягивал к себе всё внимание и взгляды всех присутствующих, высекал смех на упрямо сжатых или скорбных губах, удивлял и поражал. Чем? Ах, если бы кто спросил Джозе, он бы ответил: бесцеремонностью, наглостью, фальшивыми улыбками и умными фразочками, надёрганными из учебников. Но это было не так, и Джозе знал об этом и бесился ещё больше. Паоло — смоляные кудри волос, постоянно вываливающиеся из дурацкого хвостика на макушке, и делающего его похожим на девчонку, глаза цвета бирюзы, серебряное колечко в левом ухе, ослепительная улыбка и три родинки на смуглой щеке. Наверное, родинки Джозе ненавидел больше всего, они были просто воплощением всего того, что есть Паоло. Паоло — походка танцора и вечная готовность пуститься в пляс или бесшабашное веселье, если где-то на улицах послышатся перезвон гитар, стук тамбуринов и слаженные хлопки в ладоши. Это умение подружится со всеми, даже с вонючим бродягой, ночующим в картонной коробке на заднем дворе овощной лавки, это манящий смех девушек и крепкие рукопожатия парней, это дешёвое вино и украденные персики, сок которых всегда слаще покупных, даже если они незрелые. Наверное, если бы Паоло был отпрыском богатой фамилии, Джозе простил бы ему все эти сумасбродства, ночные гулянья и запах мускуса и ванили после очередной девицы в его постели. Простил бы как равному. Но беда в том, что Паоло — талантливый парень из семьи бедняков, с кучей братьев и сестёр, с матерью, у которой вечно красные руки от стирки и готовки, с отцом, играющим в домино по субботам и пьющим паршивое Ламбруско с такими же неудачниками. То, что Джозе достигал старанием и упорством, часами просиживая над учебниками, Паоло давалось легко, как дыхание.       — Не переживай, Джозе, скоро количество перейдет в качество, — Паоло дружески хлопал его по плечу и, забавляясь, дул в макушку, — это закон диалектики, это неизбежно. Джозе молчал, ощущая, как злость острыми, колючими пузырьками вскипает, поднимаясь по пищеводу и оседает обратно, оставляя горький привкус во рту. О, Джозе! Угрюмый молчун, похожий на предгрозовое небо. Сынок состоятельных родителей, пытающийся доказать, что он чего-то стоит без их денег. Он всегда так смотрит на меня, как будто хочет то ли убить, то ли схватить и поцеловать. Он отрицает всё, что я ему предлагаю. Я танцую, он тягает гантели и бегает по утрам, распугивая сонных голубей на площади. Мы с друзьми собираемся пить молодое вино с домашним сыром, он тащит бутылку Брунелло и кусок Грана Падано ценой в мою годовую стипендию. Мы веселимся и хохочем, он сидит мрачнее тучи. Он думает, что я просто везунчик, счастливчик, которому всё даётся без труда: и знания, и дружба, и любовь. Он сидит в нашей комнатке, и воздух густеет от его усилий понять и разобраться в той зауми, что напридумывали всякие проходимцы за сотню веков. Я смеюсь и говорю, что Диоген был сумасшедший чудак, Бэкон — экзальтированный мистик, и только старик Гегель что-то в самом деле понял об этом мире. Он кидается спорить со мной, как будто прыгает с высокой скалы в летнее, безупречно синее море. На мгновение он задерживает дыхание, и в его глазах зажигается огонёк азарта и предвкушения. И вот он уже меряет наш общий чулан шагами; от стола к кровати, от кровати к окну и обратно, взмахивает руками, то непримиримо рубя воздух, то плавно скользя, будто гладит кошку. Он сыплет именами и названиями трудов, хватает конспекты и учебники, листает и пытается что-то доказать мне. Я не слушаю, а просто любуюсь, как он преображается, как из хмурого, обиженного непонятно на что юноши, вдруг вырастает молодой мужчина. Уверенный, знающий и до чёртиков красивый. Он просто не понимает до чего же он хорош. В комплиментах девушек он слышит насмешку вместо восхищения и заинтересованности, в шутках парней — желание обидеть или задеть. Дурачок. Он похож на ожившую статую: белая, как ценнейший каррарский мрамор, кожа, неподвластная горячему солнцу, волосы цвета мёда, которые этот чудак стрижёт коротко-коротко, и прозрачные жёлто-зелёные глаза. Кошачьи глаза, глаза ночного охотника. И я невольно повожу плечами каждый раз, когда Джозе смотрит на меня, как всегда хмуро, исподлобья. Как будто не может решить дилемму: что ему со мной делать?       — Прокатимся? — Паоло улыбается, прячет в глазах смех, щурясь на солнце.       — Карусель? Мы что, дети? — привычно бурчит Джозе, а сам, как барашек на веревочке, тащится следом. Он не любит все эти бродячие карнавалы и лунапарки, будто воришки проникающие в города по ночам и раскидывающие на пустырях свои пёстрые кибитки и шатры. Они все обманщики. Яркие, манящие огнями и острым духом запретных развлечений ночью, днём они превращаются в жалкие ржавые остовы с облупившейся краской, рваными флажками, вонью больных животных и хриплой музыкой, выкашливаемой древней шарманкой. Дешёвка, обманка, фарс.       — Только не говори, что ты боишься высоты? — Паоло уже держит в руке два билетика, отпечатанных на тонкой папиросной бумаге. Джозе упрямо мотает головой, отметая нелепые предположения. Он не боится высоты и голова у него не кружится ни от каких безумных вертушек и качелей. Чертово колесо слишком маленькое, чтобы по-настоящему охватить обзор всего города. Скрипящее всеми суставами механизма, дребезжащее кабинками, в которых гуляет ветер, старое кособокое колёсико и правда, словно побывало в лапах у рогатого.       — У нас соединяются сердца, соединяются навсегда! На целую вечность, — хриплым вороном каркает заученную фразу старик билетёр, — заходите, заходите и убедитесь сами!       — Давай?! — Паоло запрыгивает в кабинку, медленно плывущую над землёй и трясущуюся в болезненных судорогах. Джозе вскакивает следом, хотя минуту назад и не собирался, слыша, как старикашка у входа всё так же пророчит вечную любовь тем, кто решится прокатится на этой убогой развалине.       — Ничего не бывает навсегда, — бормочет Джозе.       — О чём ты? — Паоло, высунувшись наполовину из кабины, ловит рукой ветер и дышит-дышит-дышит, забывая выдыхать, впитывая в себя запахи разгоряченного солнцем города. Разогретые камни мостовой и плашки глиняной черепицы, пресные лепёшки и сдобные булочки, политые глазурью, инжир, раздавленный колёсами повозок, везущими на рынок зелень, устрицы и солёные маслины, пыль, поднятая длинными юбками женщин. Он бы хотел взять и толкнуть. Просто сделать шаг, скользнуть за спину и сильно толкнуть ладонями, отправляя смуглое поджарое тело в полёт. Навсегда. Навсегда.       — Всё конечно, ничто не длится вечно.       — Разве? — Паоло стоит, приподнявшись на носочках и закрыв глаза. — А как же любовь?       — Самое недолговечное, что есть на свете, — фыркает Джозе, с непонятным для себя страхом следя за балансирующим на краю кабинки Паоло.       — Что же тогда?       — Ненависть. Паоло оборачивается, вопросительно вскидывает брови, очевидно, ожидая пояснений. А Джозе молча смотрит, как медленно и неумолимо приближается стойка опоры колеса. Если Паоло не вернётся внутрь кабины, то через несколько мгновений его голову размозжит о бездушную железку. Раз, два, три, четыре, — кабинка дёргается и раскачивается.       — Ненавижу, — шепчет Джозе, дёргая Паоло за локоть за миг до столкновения, — как же я тебя ненавижу.       — А я люблю, — просто отвечает Паоло, обнимая упрямца. Колесо неторопливо завершало очередной круг и начинало новый, а им двоим не было до этого никакого дела. Казалось их тела проросли друг в друга миллионами частиц, руки сплелись, словно корни деревьев, а губы наоборот боялись прикоснуться друг друга и только ранили горячим дыханием.       — Ты., — задыхается Джозе, сжимая локти Паоло изо всех сил, делая больно.       — Третий закон диалектики, — шепчет Паоло, чуть касаясь губами нежной кожи за ухом Джозе. — Я же тебе говорил, старик Гегель единственный, кто что-то понял.