Всякая всячина

Тема: «Четыре свадьбы и одно усыновление» Обязательное действие: усыновление В тексте должны быть: солнце, стрела, лягушка, котел, факел, король, дерево, провинциальный. В некотором царстве, в некотором государстве не в большом, а в маленьком жил был не король, не королевич, а скорее царь с царицею да приёмный сын царевич. Жили скромно, но сытно, дворца не имели, но теремом резным-расписным заведовали. Да вот приключилась навалилась грусть-тоска огорчение, в сердце уныние и тревога о престиже государственном на международной арене. Это присказка не сказка, сказка будет впереди.

***

Царь Щавелий Двадцать Второй с утра закручинился. Дума тяжкая клонила плешивую голову вниз от чего венец царскый сползал государю на нос. — Мд-а, не молодеем мы с тобой, матушка, не молодеем. Государыня Амброзия Марковна оторвалась от вязания рыболовной снасти и с тревогой взглянула на супруга. — Да полноте, батюшка, приключилось али чего? Так то не беда, сейчас вот бредень ваш свяжу и пойдёте порыбачите. Развеетесь. Щавелий пожевал бороду и с подозрением уставился на дражайшую супружницу. Непривычно было слушать столь ласковые слова про рыбалку. Иначе как, рыбарь трахнутый, Амброзия мужа и не величала после очередного улова щучек, лещей, карасей или угрей с раками. — Вот, матушка, получил я днесь приглашение на пир от соседей-то наших. — Это от каких же? — полюбопытствовала царица, вывязывая узлы и петли. — Да тех, что дерево наше любимое спилить хотели! Затеняет оно им, понимаешь ли, — Щавелий от таких воспоминаний встрепенулся и даже игриво покрутил корону на пальце, припоминая, как три дня и три ночи дежурил у старого вяза с сыном и четверкой таких же, как и он, трахнутых рыбарей, оберегая древо от вероломных посягательств. — Так откажитесь, государь-батюшка, как и всегда. Царь опять помрачнел и насупился. — Не нас стариков приглашают, а сынка нашего и что бы был не один, а с парой. Царица ахнула, всплеснула руками и уже было собралась упасть в обморок, как любила это делать в юности, но вспомнила, что позади стол, и служанка ещё полы не мела — передумала. — Эх-ма, — досадливо крякнул Щавелий, присаживаясь на сундук с казной, заменяющий ему трон. Сынок-то их, Иван Царевич, пусть и не родной крови им приходился, а приёмыш был усыновленный, но рос в любви да ласке материнской, заботе и пригляде отеческом. Годы шли, пришла пора Ивану жениться. И был в Щавеливом царстве-государстве обычай дедовскый, испокон веков свято соблюдающийся. Как исполнится царевичу осьмнадцать-то годков, выйти должен он в чисто поле (на выгон для скотины за дворцом-теремом) и пустить стрелы во все стороны. А потом пойти смотреть: в кого та стрела воткнётся — ту в жены и брать, будь то боярская дочь или чернавка неумытая, а всё едино — женись. Так вот и сам Щавелий когда-то пульнул стрелу да и угодил дочке кузнеца прямо в ухо. Хорошо, что стрела та уже на излёте была и только расцарапала девке щеку, а могла и убить. Прецеденты были. Вот и сын их наречённый, как пришел срок, вышел на покос, поклонился отцу-матери, натянул лук и пустил стрелы на все четыре стороны. Первая стрела залетела на смолокурню, вторая испортила бабке Авдотье — тёщеньке царской — варенье смородиновое, угодив в котел с варевом, третья — попала в дерево приграничное, а четвёртая полетела на закат солнца в болота топкие и пропала. Делать нечего, пошел Ванюша искать стрелу-то последнюю, два дня ходил, а на третий вернулся с лягушонкой за пазухой. Держала эта лягушка во рту стрелу царскую крепко-накрепко. Что делать? Обвенчали царевича с лягухой-то, как иначе? Закон пращуров нарушать нельзя, а то лихо какое приключиться может. Неурожай, скотина заболеет, рыба в реке перемрёт, а то и совсем страшное — война. Родители горевали по первой, а затем подумали что долго-то тварь болотная не отживет. Ну год, ну два, а потом издохнет, а они Ванюше нормальную девку сыщут. А про то, что сынок на лягве женился, так никто и не узнает. Кому интересны дела их провинциального царства? Да вот вышло по-другому. Обернулась лягушка после поцелуя Ванькиного в человека и добро бы в красну девицу, а то ж в парня молодого и лицом дюже пригожего. И помирать-то он — лягушатник — не собирался вот уж как три года прошло. А Ванька-то — дурак дураком — в Елени Премудром этом души не чаял. Да и красив был лягушонок. Даже вот Амброзия Марковна бывает взглянет на невестушку и зарумянится, что цветочек аленькый. Стать лебединая, брови, что кистью горностаевой прорисованы, губы ровно вишни спелые, волосы шелковые по саму спину, а глаза золотые с прозеленью. Влюбился Ванька без памяти. Все сено свежескошенное с Еленем своим перемяли перепортили. Народ даже жаловаться к Щавелию приходил. Мол, невозможно в окно выглянуть. Куда ни посмотри — везде сынок царскый с лягушонком своим икру мечет, безобразничает. А бабы бесстыжие так и вообще стали белье стирать перестирывать по три раза на дню. Придут на реку к мосткам и давай любоваться, как там Елень-то Ваньку жарит-парит-переворачивает. Да всяко разно и с выдумкой, с затеей какой-нибудь. То тачкой поставит, то плугом перевернёт и пойдет пахать да перепахивать, аж у самого Щавелия ретивое подскакивало, а то и вовсе на бок завалит или на себя усадит. А бабы они бабы и есть, что с них взять? Им если про любовь — все любо, дай только посмотреть, да покудахтать, чтоб мужьям своим опосля глаза колоть, что вон оно как надо. А ты: чих-пых и задрых. Мужики поначалу серчали, а потом ничего воспрянули духом, даже демографию Щавелию за три года приподняли и без нытья про пособия и сады детские. Сердились сперва свёкор-то со свекровью, чего греха таить, было. И Ванька-дурень стоеросовый мог бы стрелу отнять, и Елень прилепился пиявкой, не отодрать. А потом ничего оттаяли, помягчели душой-то. Не зря ж Премудрым обзывался. Придёт глаз не поднимает. Родителям в пол поклонится, свекровке строгой жемчугов речных принесет на кику царскую, или хлеба испечет духмяного с травками секретными. А и к Щаевлию нашел подход хитрец. Соберется царь-государь на рыбалку, а он тут как тут уже червячков атласных, сизо-розовых накопал, кашу на прикорм сварил, блесну отполировал. Лови, батюшка, рыбку большую и маленькую. Как такого не полюбить? — А может ну их в камыши соседей-то энтих? — царица закончила ремонт снасти и теперь принялась орехи калёные щёлкать. — Так дипломантия, матушка, тудык её растудык! Контакты надо же налаживать, международные отношения строить. Это вам не мух пальцем давить, это полинтика, ядрёна вошь, тут понимать надо! — А и пущай едет, — Амброзия Марковна встала, стряхнув шелуху ореховую на пол, — нечего нам стесняться. Царство у нас может и не из первых, но прогрессивное и к людям терпимое. — Толерантное, — припомнил Щавелий словцо из Известий. — А ежели кто Еленя нашего обижать вздумает, али насмехаться над Ваняткой учинит, так мы им быстро факел-то в задницу вставим. Пусть пожжёт! Как тогда, когда они козу нашу Дуньку в потраве обвинили. Помните, батюшка? Царь приосанился, вспоминая битву за урожай в тридцать девятом году, молодой еще был, высокий и красивый. — Так вы идете на вашу рыбалку-то засратую, государь мой разлюбезный, или двор сегодня без ухи обойдётся? — Иду, матушка, иду, — Щавелий слез с трона, взял бредень, — а вы, Амброзия Марковна, наряды мальчикам какие-нить справьте. Обутку, порты приличные и рубашонки с петухами красными, кушачки с кисточкой. Чтобы все как у людей. — Да уж разберусь, — ворчала суровая правительница, — чай голышом-то не поедут.