Отражение в чёрном кофе

«Твоя сигарета сгорела,

Вместе с ней сгораешь и ты...

Моя память сгорит вместе с телом,

«Что вообще я пишу…?»

Но мой выбор давно уже сделан...

Мост. Не тот, что на фотографиях, а промышленный, железнодорожный, на окраине города. Альтаир пришёл сюда не потому, что искал высоты. Он искал тишины, а здесь, над чёрной гладью Обводного канала, её было больше всего. Морозный воздух обжигал лёгкие чище, чем любой дым. Он стоял, уперевшись руками в холодную, липкую от изморози решётку ограждения. Внизу, в темноте, не было отражения фонарей — только неподвижная, маслянистая плёнка. «Вместе с ней сгораешь и ты», — отозвалось в памяти строчкой. Он не горел. Горение — это процесс, это химическая реакция с выделением тепла. Он был подобен этой воде: неподвижный, лишённый внутреннего тока, способный лишь принимать в себя и не отражать. Мысль о шаге вперёд не приходила как искушение или как ужас. Она приходила как логический вывод. Если жизнь — это совокупность процессов (дыхание, сердцебиение, передача нервных импульсов), то их прекращение — это не трагедия, а просто окончание эксперимента. Вскрытие покажет причину: несовместимость личности с миром. Острая душевная недостаточность. Он представил это с клинической точностью: свободное падение, удар о поверхность, мгновенное охлаждение, быстрое заполнение лёгких ледяной жижей. Затем — тишина. Не та внутренняя, с которой он жил, а полная, абсолютная. Небытие как окончательный диагноз. Он достал пачку сигарет. Последняя. Он прикурил, и пламя зажигалки на миг осветило его лицо в темноте. «Моя память сгорит вместе с телом». Да. Все эти конспекты, все отражения в окнах, все звуки сердца на мониторах — всё это будет стёрто. Не останется даже «нескладных строчек», которые «окажутся где-то в песнях затеряны». Он сам был такой затерянной, ненужной песней. Но когда сигарета сгорела до фильтра, он не сделал шаг. Не из страха. А из того же равнодушия. Даже этот поступок требовал энергии, последнего всплеска воли. А у него не было даже на это сил. Его «выбор», о котором говорилось в стихах, был не в действии, а в бездействии. Он давно выбрал не-жизнь, и теперь она тихо доживала себя в нём. Он развернулся и пошёл прочь, обратно к трамвайным путям. Он шёл не потому, что хотел жить. А потому, что ему было всё равно — жить или умереть. И в этом всеравнии было последнее, самое страшное дно. Он был настолько пуст, что даже смерть не могла его заполнить.