позволь мне вспомнить.

***

дрожащие руки сжимаются на подоле куртки. пустой взор с отблеском исконной тревоги обрасывает комнату, убедившись - всё здесь осталось неизменно. пачка сигарет, пару прочитанных ими книг, стопка газет и мелкая деталь от сломанной камеры, слившаяся цветом с полом. только есенина здесь нету. женя оттягивает момент того, что бы подняться с дивана - но с порядка десяти прошедших минут, что казались часами, он приподнимается, прижав руку к непривычно болящей голове и зажмурив глаза от протяжного звона в ушах. шаги до двери тянутся неспешно, на словно чужеродных конечностях, и рука застывает на ручке, когда сам парень прислушивается к звукам за дверью. на секунду кажется, что кто-то говорит - но нет, дома стоит мертвецкая тишина, это лишь откликнулся шум полусломанного радио. ладонь опускается, распахнув дверь. глаза точно застилает красное марево - перед ними находится распластанный по закрытой кухонной двери труп, и взгляд осекается на плоти. ещё не остывшей, блестящей от свежей крови и распротрошённой поверху от выстрела в упор. где-то понизу виднеются обрывки фиолетовой футболки, и тогда, пустота внутри сжимается тисками. его знакомый, пусть и упустивший из памяти его изменившиеся после становления гостем черты лица, сейчас превратился лишь в последствия чей-то крепчайшей паранойи. руки невольно сжимаются в кулаки в рукавах куртки, а по телу бежит дрожь, сковывающая его в одном положении. замеревшим в дверном проеме и оперевшись на косяк, когда перед глазами начинает мутнеть. лишь когда смотреть на тело становится мучительно невыносимо, он замечает перед собою домовладельца. держа в руках пахнущее порохом и сталью ружьё, он тяжело и сипло дышит, смотря на собственные ладони. омрачённые кровью - но они не дрожат. покорно принимают иное совершенное ими на благо убийство, ведь в доме нельзя держать подозрительных личностей. иностранец, впрочем, таковой не являлся. просто оказался не в том месте, не в том времени, и не успел возразить на родном языке перед выстрелом - был убит из-за своего инородного отличия, вызывающего сложности с проверками и взаимодействием. а ведь когда-то, этот человек был таким же, как и сам женя в минувшие года.

***

мёрзнущий паренек прикусывает губы, сжав руки на груди и вжавшись в кушетку, пока в его пирсинг вживают расширитель, на пару миллиметров побольше прежнего. обычно, он хмурился и скулил под нос от боли, но сегодня был непривычно беспрестранным, смотря куда-то мимо своего мастера и работающих рук, за которыми обычно из привычки пристально следил. это не могло остаться без его внимания - закончив с первым этапом работы и поправив неудобные резиновые перчатки, отвечающие за здешнюю стерильность, он приспустил маску с лица, подняв взгляд на женю. – что-то ckexbkjcm? – а? нет. но я хочу pflfnm djghjc. ns vjеtim yt jndtxfnm, tckb эnj kbxyjt. руки мастера вздрагивают на долю секунды, едва не обронив бутылек с антисептиком, словно тот уже догадывается о сути вопроса, но не может предугадать настрой и отношение собеседника к этой теме. однако, интерес берёт своё, и учтиво кивнув, тот принимается слушать. – njn gfhtymс, c rjnjhsv ds приходите gbnm..rnj jy тебе? замешкавшись, но не находя в посыле жени угрозы или презрения, тот испускает нервный вздох, поправив копну фиолетовых волос и заведя те за собственное правое ухо с серебряной серьгой. кажется, что на щеках выступает алый свинец румянца, но мёрзнущий списывает это на своеобразное освещение в домашнем помещении. – jy vjq gfhnyeh. z yfpsdf tuj lheujv, xnj bx t dcnhtnbnm jcужltybz, yj yf cfvjv ltkt, vs ljcnfnjxyj lfdyj dcnhtxftvcz. b z yt dbжe d эnjv ybxtuj gjcnslyjuj! d gthdeю jxthtlm - vs kюlb. b vjжеv kюbnm rjuj хjnbv. lfжt tckb ns gjckt njuj eltim vtyz ghtpbhfnm..z yt bpvty cdjtuj vytybz. последние слова звучат сдавленно, с не злым, но полным затаённой обиды на кого-то взглядом исподлобья. точно парню уже доставалось слышать от насмешливых фраз до весомых угроз после своих поспешных признаний в своих предпочтениях. – я не осуждаю. словно немного расслабившись говорит женя, вытянув одну руку вперёд и поглаживая ей оставшуюся лежать на груди. отводит лицо в сторону, смотря в стену - и внутри становится немного легче. стыд за любовь к мужчине терзал его с момента, как он встал вкрадчиво всматриваться в чужие черты лица, хотеть прильнуть губами и быть ближе во всевозможных помыслах. но вот, кто-то рядом, не поддавшись устоям и осуждениям, сказал как есть - это нормально. не постыдно, не заслуживает гонения и отрицания. и этих нескольких простых слов предостаточно, что бы не чувствовать себя неправильным. поняв чуждые слова, иностранец расплывается в мягкой улыбке, кивнув в знак благодарности. – f чего ns cghfibdfk? – м? lf nfr, ybxtuj. из интереса. скромно отвечает тот, примяв ткань свитера беспокойными пальцами. увиливать от ответа было незачем - его мастер по совместительству оставался постоянным посетителем бара, и неоднократно видел женю в компании есенина. но он учтиво молчит. а слова, сказанные иностранцем в тот день вторят в голове ещё долгое время.

***

домовладелец опускает ружьё за пазуху, по-прежнему не замечая ломкого света из гостиной, что стелился по полу коридора, падая на отсутствующее выше пояса мёртвое тело. тот потирает руку об руку, словно пытаясь смыть с них пару брызги крови и запах пороха. половица под ногой предательски скрипит, и мужчина оборачивается, словно беззащитный зверёк, которого застало врасплох хищное животное. но он и сам является таковым - остается лишь притворство, что его пытает совесть. пальцы не соскальзывают с дверного косяка, мёрзнущий продолжает попрекать того бездонным взором, но на сей раз - ответно. они бы могли промолчать ещё несколько минут, но домовладелец выпрямляется во весь рост, вновь взяв в руки ружьё и заставляя парня напротив него попятиться назад, вглубь комнаты. он не запуган перед лицом смерти в виде чужого нажатия на курок, но предпочитает следовать осторожности. дуло направляется на него, и ненадолго задержав взгляд на собственном отражении в холодном металле, тот переводит глаза на домовладельца, который несколько растерян перед его безучастной реакцией. даже руки перед собой не выставляет - как это сделал иностранец, прежде, чем пуля влетела в верхнюю часть тела. смотрит исподлобья пустым взглядом, сложив ладони по швам тела, и всего-то. настолько безобиден, что и не верится в его сущность. – ты же, сука, тоже гость. парень не стремиться отрицать, но и соглашаться тоже. только отходит дальше, когда домовладелец делает шаг вперёд, зайдя за порог комнаты. руки лежат ровна неспроста - ощупывают карманы, пытаясь найти хотя-бы какой-то предмет, что сумел бы содействовать тому, что бы обездвижить обладателя оружия. он не хочет убивать, не может - даже тогда, когда счёт идет на секунды, а пальцы домовладельца, не дрогнув, ложатся на курок. но сперва, хочется убедиться в том, что убив его, есенина он не тронет. где бы он сейчас не находился. надо лишь убедить мужчину в невиновности сожителя, и всего-то. но что-то щекочет под ребрами, сжимает пустоту внутри и заставляет голову болеть - желание расправиться полегче, оставив мораль и остатки человеческого позади. парень прикрывает глаза, ожидая выстрела. он готов смириться с любой участью, когда вновь вспоминает - он гость, и жажда крови, и зияющая дыра, всё это по прежнему он сам. в помещении витает прохладный воздух. развевает пелену тяжелого ощущения и запаха плоти, заставляя домовладельца встрепенуться и приспустить ружьё, обернувшись на коридор. вот он, шанс. стоит спиной, если не безоружный - то хотя-бы дезориентированный, если наброситься неожиданно и негромко. нет, так нельзя. в нём тоже есть что-то живое, даже если выжженное и лишённое доверия. даже если он и сам является гостем, просто пока полноценно того не познал. запустив свежий уличный воздух, есенин, вернувшийся с перекура, проходит внутрь. ненароком наступив обутой ногой в лужу крови, что расстилалась алым маревом под телом иностранца. отпрянув, он меняется в лице - словно на него падает тяжёлая, обременённая принятием реальности происходящего тень. сердце пропускает беспокойный удар, когда он видит практически прибившегося к стене женю и домовладельца с взведённым ружьём. – ты совсем ёбнулся? почему ты его убил? – он вызывал подозрения. руки есенина сжимаются в кулаки, и ещё раз посмотрев на то, что осталось от человека, он подходит ближе к мужчине, смотря на того с высоты своего роста. – ты, блять..хочешь, что бы я тебя выкинул на солнце? что ты вообще творишь? – ты-то? не забывай, что оружие у меня. руки больше не могут терпеть бездействие. почувствовав вспышку агрессии всем телом, тот хватается за чужое ружьё, которое домовладелец едва успевает прижать к груди в защитном жесте. его пальцы дрожат, но не отпускают оружие, дарующее чувство вседозволенности каждый раз, когда он направлял его на очередного жильца. – лучше бы у тебя был здравый рассудок! что ты, сука, творишь? сам то не гость, раз так жаждешь крови?! – а ты, должно быть, знаешь, о чём говоришь? так и не объяснил, почему твои зубы такие белые. едкое примечание заставляет есенина оскалить ряд ровных зубов, а собственные руки с длинными пальцами начинают подрагивать, но оставляют домовладельца в уязвимом положении. вот, он иной момент. но можно ли решить всё как то иначе? нельзя ли перестать лить кровь попусту? сколько времени пройдет, прежде, чем они найдут иной исход? – отпусти ружьё и дай закончить начатое. если отпустишь - обещаю, я оставлю тебя в живых. даже если ты гость. взгляд есенина отнимается от ружья. смотрит на парня, что замер, глядя на двоих исподлобья, словно находясь не здесь и не сейчас. он мог пожертвовать им, сохранив собственную жизнь. но даже потенциальная возможность согласия казалась чуждой. однако, внимание было выбито из его хватки вместе с тяжёлым ружьём. руки есенина соскальзывают, дёрнувшись и инстинктивно выставив их перед собою - а домовладелец дышит с тихим хрипением. – я дал тебе подумать. раз так.. другого шанса не будет. женя уже не руководствуется своим телом. руки расстёгивают молнию и кнопки старой куртки, кинувшись к подолу свитера. берутся за края, чувствуя мягкую ткань, и задерживаются, почувствовав собственную холодную кожу. есенин на него не смотрит. перехватывает запястье домовладельца, когда он, шипя и хмурясь, пытается положить пальцы на курок. но ему больше не к чему продолжать защищаться. рывком, он обнажает зияющую внутри пустоту, зажмурив глаза и боясь их раскрыть. озноб пробивает тело, залезает под бледную кожу и скребёт внутри. и отступает. так легко, словно его и не бывало. ненадолго, на пару минут, которые ощущаются как вечность. его глаза по прежнему закрыты, а руки обессиленно падают вниз, заставив ткань одежды опустится. пустота взимает в себя всё - выжирает мясо с потрохами, пропускает через себя хруст костей, искажённое в последнем выражении испуга лицо, пережевывает зубы и хрящи. тело исчезает словно само по себе, а на деле - становится частью чёрной дыры. остаются огрызки одежды, несколько выплюнутых зубов и костей в мясе, выпавшая глазница и пару кишок. и женя ощущает себя наблюдателем со стороны. не понимает, что это - его рук дело. смотрит на тело безучастным взглядом пустых зрачков. есенин остается стоять по другую часть порога, понимая, что всё, что его уберегло - то что он находился поодаль. ему страшно. он не может это отрицать, нечто человечное в нём боится неизвестности. но тела нужно убрать до того как они начнут гнить, а женю - оставить в наиболее безопасном месте, где он не будет уязвим перед внешней и собственной угрозой. руки дрожат, ноги не поддаются, шею стягивает тисками, а виски пульсируют. но он пересекает гостиную длинными шагами, положив одну руку на застывшее в бездействии плечо парня. он не реагирует на прикосновения. – пойдём. наиболее безопасным местом, где можно было закрыть дверь на затвор и было практически нечем себе навредить, выступил подвал. сырой, и там было холоднее чем дома, но больше некуда. есенин старается не смотреть на два окруживших их тела, берясь за молнию куртки и застегнув ту до ворота. он не может отнять в себе заботы к безмолвному парню - он ведь хотел его защитить, а не насытиться чуждой плотью? проводив того по неровной лестнице, что скрипит под ногами двоих, он оставляет стоять его посреди комнаты. – я скоро приду. дверь закрывается с тихим стуком, слышится щелчок закрытой створки. а через некоторое время, скрёб тряпки по полу на пару с едким запахом хлора. и только тогда в голове проясняется то, что теперь останется неизменно совершённым. стремясь защитить последнее, что не захватило ощущение пустоты и хлада, он убил себе подобного - гостя. на то указывал и ряд белых зубов, подобно тем, что были у есенина, часто беспричинно красные глаза и грязь под ногтями, на пару с остатками пороха. а вместе с тем - новостная вырезка, которая где-то затерялась, поэтому больше не могла предстать как значимое доказательство. и всё это не избавляет от чувства сострадания, груза собственной вины и отнятой жизни, возмещённой продолжением другой - что сейчас пыталась переложить низ тела в чёрный пакет, но то, скользя от крови, упало на пол с глухим звуком, заставив женю осесть на пол и запустить ладонь в копну синих волос. по лбу стекает холодный пот, и в глазах мутнеет. подобно тому, как он ощущал себя после приливов инстинктов гостя. он дышит часто и рвано, стараясь привести ритм вздохов в порядок, но каждый раз сбивается. всё ведь только начало налаживаться. успел бы я спасти обоих, если бы мы вернулись домой немного раньше? парень обтирает собственную ладонь от брызг крови, размазывая те по одежде. впервые он чувствует себя грязно - не от отсутствия гигиены, а от напоминания о тяжести совершённого на собственных руках. он не хотел, но не мог позволить есенину умереть. так глупо, бесславно, во второй раз за своё существование - этого не заслуживает никто. дверь открывается, пропуская внутрь смрад плоти, хлора и сигаретного дыма. окна раскрыты нараспашку, это отдаётся мурашками по бледной коже - а воздух уже пропитался. есенин спускается по лестнице, скрипя старым деревом и слегка наклонившись в сторону сидящего на полу жени. протягивает длинную руку, не отпрянув, когда холодные пальцы ответно обхватывают тонкое запястье. – если я наберу горячую ванну, ты сможешь помыться? и одежду надо постирать, я найду другую. собственная кожа есенина точно покрыта смрадом после процесса уборки тел, но он помоется позже - перетерпит. а вот сжавшиеся на местах пятен крови руки парня тот видит сразу. он не без промедления, но кивает. – но я останусь в свитере. – он же промокнет, и станет холоднее. – я..больше не хочу его снимать. после этих слов мёрзнущий только тупит взгляд в пол, всё ещё придерживая руку есенина в собственной осторожной хватке. тот, пусть и не совсем понимающе, но кивает, выходя из подвала. коридор теперь кажется предательски чистым, даже полы поблёскивают - конечно, так основательно его не мыл ещё никто. даже сам домовладелец никогда не замывал следы крови так тщательно. есенин осторожно поворачивает голову парня длинными ладонями в сторону от двери, и ему становится предельно ясно, что там и находятся мешки с двумя телами. его заводят в ванную, указывая подождать жестом. женя поддаётся - присаживается на край ванной, придержав шаткое тело руками по обе стороны бортика и смотря вдаль. проходит порядком десяти минут, когда есенин возвращается в комнату, держа в руках чёрные зимние штаны, даже потеплее тех, что на нём сейчас, шерстяной свитер, носки и куртка. женя протягивает ладонь к ткани, осторожно проводя по ней кончиками пальцев. – это его вещи? несомненно - вопрос был риторическим. всё, что было здесь, принадлежало покойному домовладельцу, либо же его отцу и прочим родственникам. есенин, будучи не в силах на препирательства или ложь, кивает. женя молчит. и лишь через пару минут, словно согласившись с участью надеть на себя частичку повседневной жизни того, кого убил, отходит в сторону, позволяя есенину настроить воду и пустить струю горячей воды в немного ржавую от старости своих лет ванну. когда она наполняется до дна, а стены и зеркало потеет от стоящего в без того душной комнате зноя, женя принимается расстегивать куртку с нескрываемой неохотой. однако, без стеснения, что заставляет есенина придать значение тому, должен ли он вообще по-прежнему стоять здесь, или правильнее будет оставить парня наедине с собой? не то что бы его волновало чужое тело в такой ситуации, вопрос стоял в каком-никаком праве на личное пространство. – мне выйти? – не надо. останься, если можешь. – не стесняешься? – мне перед тобою больше нечего стесняться. снятая куртка обнажает плечи с выпирающими линиями ключиц. его запястья, виднеющиеся из под свитера тонкие и подрагивающие, а ноги - подобны им, синюшного оттенка, с редкими синяками и парой шрамов. на ладонях, трогающих горячую воду, выступают четкие линии вен. тело остается почти нагим. парень вступает в воду с осторожностью, почти сразу садясь, прижав к себе колени и приобняв себя за понурые плечи. – и всё же - лезть в свитере было не лучшей идеей. констатирует есенин, маясь с стиркой одежды и пару раз ударяя по старой стиральной машине, когда кнопки той заедали, не спеша выбирать нужную программу. даже в таких условиях, в нём теплилась бытовая простота и лёгкая доброта, в которой он не мог отказать жене. тот так и сидит в ванне, лишь приспустив одну руку в горячую, но точно давно остывшую и холодную для него воду. плечи содрогаются, когда грязноватые бинты на пальцах напитываются влагой. – дурной, их же тоже нужно было снять, прежде чем лезть.. уставший вздох слетает с уст есенина, когда он подходит ближе, и с безмолвного позволения жени, берёт его руку в свою, принимаясь разматывать слои промокшей марли. она вобрала в себя следы последних дней - кровь, пыль из бара, чернила от ручки, которой он изредка писал записки иностранцу, интересуясь его состоянием. теперь - это всё незачем. есенин откладывает их в сторону, и выпрямившись, осматривает скромный набор средств личной гигиены. он располагал шампунем, парой гелей, обычного хозяйственного мыла и какой-то химической жидкостью, которой домовладелец затирал пятна крови с поверхностей. – ты сам справишься, или мне помочь? – не знаю.. принимая этот ответ за согласие, есенин настраивает воду в душе, шипя, когда горячая вода обжигает собственную кожу. намочив волосы жени, который слегка запрокидывает голову, прикрыв глаза от попавшей в них воды. есенин берёт первый попавшийся шампунь, нанося тот на чужие волосы - хочется побыстрее с этим закончить, не от брезгливости к немытым прядям и отсутствию всякой гигиены, а из понимания, что жене холодно. он помалкивает, но дрожит и кусает губы. проходит порядком десяти минут, когда они заканчивают с волосами - парень даже не старается содействовать, лишь иногда говоря что-то себе под нос, и не повторяя, когда есенин отвечал, что не расслышал. лишь один раз он услышал чёткое слово. прости. неясно кому из ныне присутствующих дома, включая мешки с трупами, адресованное - но должно быть, каждому по отдельности. промолчав, есенин передает душ в руки жене. – дальше сам? одежда на машинке. я выйду, но буду рядом. парень кивает, заводя одну руку за непривычно мокрые волосы, задевая ухо с растянутыми мочками. есенин, вышедший за дверь, не мог отрицать - он впервые рассмотрел чужое лицо так пристально, да и впрочем, никогда раньше так долго не прикасался к своему сожителю. как-будто раньше они лишь перебрасывались между собой короткими взаимодействиями, а сейчас, женя был слишком обессилен и вверен в руки мужчины. но всё-таки доверял ему. если бы это не происходило в обстоятельствах того, что кровь на светлой одежде придется замывать отдельно после стирки, то есенин бы был и рад куда больше. есенин стоит у окна, как он и обещал - рядом с ванной, прислушиваясь к приглушённому шуму воды и закуривая уже незнамо какую по счёту сигарету из помятой пачки. в горле начинает неприятно зудеть, и он откашливается в кулак, выпуская дым. возможно, даже несмотря на то, что он, скорее всего, гость - стоило бы курить меньше. вода прекращает шум, и есенин напрягается, сжав табачное изделие между длинных пальцев. услышав шорох надеваемой одежды, тот выдыхает, вернувшись к прежнему занятию. проходит порядком десяти минут, сопровождаемых шумом фена, когда женя открывает незапертую дверь в ванную комнату. его вид непривычен - темные волосы взъерошены, одежда чуждая, но такая же теплая, а взгляд смотрит сквозь. даже не просит закурить, как он делал обычно, примечая в руках есенина пачку. обувшись в привычную обувь, ведь это было единственным, чему есенин не сыскал замены, он проходит в гостиную, ступая осторожным шагом и стараясь не смотреть в сторону двух мешков. мужчина идет следом. женя ложится на старый, промозглый от холода диван, чувствуя, как пружины просевшего матраса упираются в спину. есенин садится поодаль, готовый упасть в сон на сутки прямо здесь. но он и сам был не в лучшем состоянии - вспотевший от зноя, понурый, пропахший табаком хуже обычного, а по длинным рукам расползлась краснота после длительного мытья, которое он произвёл сразу, как только запаковал два трупа в пакеты. хочется под холодный душ. он приподнимается, но слышит жалобный тембр позади себя. – пожалуйста, побудь со мной. останься. хотя бы на пять минут. знакомые слова, будто ему доводилось их слышать, отдаются теплом в груди. он невольно оборачивается, кивает, и возвращается на былое место. и вправду напоминает дни давнего прошлого - только теперь, он побудет рядом. – хорошо. положив одну руку на чужую голову, и слегка ту погладив, он наблюдал за тем, как женя наконец прикрыл глаза и слегка расслабился, позволив телу перестать пробиваться дрожью столь сильно. неужто ему было нужно так мало? одно слово и касание. – я не понимаю, зачем ты это всё делаешь. от начала до конца не понимал. сдал бы меня домовладельцу, и дело с концом. а теперь мёртв он. – не неси хуйни. ты защищался - а он сошёл с ума. – сошёл с ума? я думаю, он просто был гостем. как мы, как те, кого он раньше убил. он тоже жаждал крови, просто по-своему. обычно, гости хотят насытиться. а ему нравилось стрелять. и всё же, я не должен был его убивать. может, он как и я, хотел вернуться к кому-то близкому, но не собладал со своей сущностью? на комоде стояло фото его жены, и в газете тоже было оно. – тебе нужно отдохнуть, а не утруждать себя этими мыслями. ложись спать, утро вечера мудренее. – утром ты вынесешь тела? невпопад спрашивает женя, заставляя есенина поставить мысленную точку в этом диалоге. он больше не хотел думать об этих трупах, кусках органов, костей, сочащейся крови и остатках зубов, волос - становилось тошно. раньше, в пьяном бреду, инстинкты гостя брали верх - он иногда действительно подумывал, что было бы неплохо убить кого-то из здешних сожителей, но каждый раз отторгал эту идею, ссылаясь на нетрезвую голову. а теперь, столкнувшись с этим воочию - и думать не хотел. – я хочу уйти, не хочу тут находится. – всё завтра, жень. всё завтра, завтра станет получше.

***