Orchestrated, wet, verboten

— Аризона? Тишина. Уснула так рано? В спальне — тоже пусто. — Ты где? Келли устала так сильно, что не может переживать. В замороженном состоянии заглядывает в ванну, почти не удивляясь тому, что Аризона обнаруживается сидящей на холодном полу. — Что случилось? Где сиделка? Аризона смотрит злобно, как зверь, пойманный в капкан. — Она мне не нравилась, — почти выплёвывает, — я её уволила. Какая это по счёту? Келли перестала запоминать после шестой — Энни, кажется. Хорошая девочка. Сбежала, когда Аризона кинула в неё бутылку с водой. — Отлично, — выдыхает она, присаживаясь на унитаз, — здорово. В нос запоздало бьёт кисловатый, мерзкий запах. Келли опускает взгляд на пол. — Почему ты?.. — Я думала, что успею добраться до туалета сама. Очевидно, я ошибалась. — Ты упала? — в голосе запоздало проскальзывает беспокойство. — Всё в порядке? — А я выгляжу, как будто я в порядке? — Аризона повышает голос, выкрикивает практически с ненавистью: — Я сижу в луже собственной мочи! Келли кажется, что она почти физически ощущает удар. Это попросту нечестно. Она наклоняется, встряхивает Аризону за плечи, пытается поднять: — Вставай в душ, — получается куда резче, чем планировалось, но уже как будто плевать. — Нет. Остань от меня! — Не говори со мной таким тоном, — лишь бы не сорваться. — Встань. — Пожалуйста, уйди отсюда, убирайся, всё из-за тебя, — каждое слово ощущается полноценной пощёчиной, — из-за тебя я даже пописать сама не могу! — Да, и это проблема, потому что ты воняешь, — Келли резким рывком поднимает Аризону, не обращая внимания на крики и брыкания, — и вся ванная воняет! — Отстань от меня! — Аризона бьётся из последних сил, взвизгивает противно громко, когда включается душ и обрушивается ледяным цунами на голову. — Я не собираюсь делить свою квартиру с кем-то, кто так воняет! — Уйди, уйди, уйди... — глаза инстинктивно закрываются, а крики уже больше похожи на всхлипы, а руки обессилено опускаются вдоль кафельной стены. — Мне некуда идти! — выплёвывает Келли то самое, что гниёт в груди месяцами, и чувствует, как прорывает невидимую плотину — голос срывается, а глаза застилают едкие, жгучие слёзы. — Теперь это и моя жизнь! Аризона наконец затыкается. Хватает воздух ртом — рвано, пытаясь не наглотаться воды, моргает часто-часто, смотрит с таким идиотским оскорблённым шоком в глазах. Келли уже не может сдержаться — сгибается, невольно ослабляет хватку, чувствует бегущие по щекам слёзы и судорожно всхлипывает, дрожит — не то от ледяных струй, стекающих по шее и груди, не то от болезненных, выворачивающих наизнанку рыданий. Через несколько мгновений она чувствует, как Аризона кладёт ладонь ей под подбородок и вдруг дёргает вверх так резко, что от неожиданности с губ слетает странный хриплый звук — она впивается в них до боли, и живот сводит судорогой — совсем не от возбуждения. Она не целуется — вгрызается, толкается языком глубоко до тошноты, цепляется пальцами так, что точно останутся синяки; и от этого всего Келли становится мерзко и жарко одновременно. Предательское тело реагирует совершенно не так, как должно — замирает, позволяет делать всё, что ей хочется, пока мозг лихорадочно соображает, что делать. Оттолкнуть? Опасно, в душевой очень скользко. Попытаться вырваться? Всё ещё скользко. Келли знает, чем заканчивается страсть на фоне мокрого кафеля. Она собирала по кусочкам позвоночник не одного, и даже не одного десятка любителей подобного. Прижать взбесившуюся Аризону телом, упираясь ботинком в невысокий борт, дотянуться до рычага, выключить воду... возможно, самое безопасное. Келли так и поступает, пока Аризона продолжает свои пытки. Теперь можно осторожно, но быстро отвернуться — только голову, не дёргаться, и крикнуть громко и яростно: — Какого чёрта?! — Ты же хотела, ну? — Аризона почти шипит, и в тишине, наступившей после выключения воды, это звучит жутко. — Давай. Ты же не захотела убраться. Тебе же надо. Давай, бери! Келли в глупом, опасном положении, она пытается придумать, как выкрутиться из этого так, чтобы никто не переломал кости. Это было бы уже слишком. Аризона плохо держит равновесие — если отступить резко, она точно свалится на бок, и инстинктивно руки сами потянутся поймать, и тогда... Переломы шейки бедра, рёбер, лучевых костей — в лучшем случае, никто хотя бы не свернёт шею. Келли аккуратно, но с силой тянет за плечи вниз, Аризона дёргается, старается сбросить руки и снова пытается впиться куда дотягивается — в шею. — Стой, — тяжело выдыхает Келли. — Это опасно. — Думаешь, опаснее авиакатастрофы? — в голосе Аризоны впервые проскакивает что-то кроме извечной желчи. Горечь? Келли не отвечает, только ещё раз пытается надавить — и Аризона наконец поддаётся, слегка проскальзывает спиной вниз. Теперь немного присесть самой, игнорируя воющие от неестественной нагрузки мышцы, осторожно утянуть за собой на пол и наконец выдохнуть, уронив голову на руки. Надо встать как можно скорее, взять полотенце, отнести её в спальню — хоть как-то, переодеть... потом, возможно, высушиться самой. А ведь ещё встреча с юристом. Надо встать, выползти из душевой, помочь подняться Аризоне. Надо встать... Келли продолжает сидеть. В прилипающих к заднице мокрых джинсах, на холодном кафеле, со стекающими с волос каплями, с разъедающей глаза потёкшей подводкой, закрыв лицо руками и тихо всхлипывая — по инерции. Аризона снова наваливается без предупреждения, с неожиданной для человека в её положении ловкостью оказывается рядом, с силой вжимается всем телом — кожа такая горячая даже после ледяного душа, и невольно проскальзывает мысль о том, что у неё, возможно, температура. Причём, вероятно, с бредом, потому что объяснить иначе то, что она творит, невозможно. С силой отводит руки от лица, притирается ещё ближе, смотрит в глаза с отчаянной ненавистью и одновременно запускает ладони под футболку. Келли понимает, что это отвратительная идея. Ужасная, мерзкая, неправильная идея — но она так долго не чувствовала человеческого тепла. Марк мёртв, жена не подпускает ближе чем на метр... Не подпускала. Становится вдруг пугающе кристально ясно: отказать Аризоне она не может, потому что предпочтёт что угодно — даже удары — полному отсутствию прикосновений. «По крайней мере, на полу никто ничего не сломает», — уныло проносится отстранённая мысль, пока тело разгорается болезненным жаром. О поломанной психике можно подумать потом. Сейчас всё внимание занимают руки, сжимающие грудь почти до боли, и уж точно до боли прикусывающие зубы. Аризона чуть отстраняется, чтобы перевести дух, и удаётся разглядеть её лицо. Выглядит она ужасно — спутанные, грязные, а теперь ещё и мокрые волосы, красные пятна на лице и шее — не то от жара, не то ещё от чего-то, синяки под глазами и голодные, но ледяные глаза. По телу пробегает дрожь — неправильная, неуместная, но определённо точно распаляющая. Даже так Аризона красива. У неё красивая грудь, красивые мягкие губы, тонкие запястья — Келли машинально скользит взглядом вниз, и натыкается на чёртову культю. Не особо соображая, что она вообще делает, Келли тянется рукой к идеально сделанному шву. И здесь тоже — красиво. Потрясающая работа. Впору собой гордиться, но на этот раз не получается. Эта великолепно проведённая ампутация — её провал. Провал как хирурга, как жены, как дочери и матери, как женщины, как человека, как... Пальцы уже почти касаются кожи, но Аризона перехватывает их моментально, сжимает так сильно, что из глаз снова непроизвольно брызжут слёзы. — Не смей, — чеканит она, — даже не вздумай трогать. Я лишилась её из-за тебя. Келли всхлипывает, и Аризона снова нападает, сжалившись — целует уже чуть легче, на фоне предыдущей пытки — почти нежно, и одновременно грубо дёргает пуговицу, а затем и молнию джинсов. Протискивается пальцами сразу под бельё, больно дёргая отросшие до неприличия волосы на лобке. Трение неприятное, слишком грубое, но не такое болезненное, как могло бы быть, — всё влажное, и, к сожалению для разумной части Келли, совсем не от душа. Она действительно заводится — происходящее совершенно аморально, грязно и всё-таки даже больно, но сквозь мутную пелену этой мерзости простреливает мучительное мазохистское удовольствие. Если бы Марк был жив, этого бы не происходило. Но сослагательное наклонение глупо в своей наивности. Марк — мёртв, это — происходит. В действительности. В их реальной душевой, которую они обставляли вместе, Аризона до боли грубо дрочит пальцами, а Келли неадекватно стонет, насаживаясь глубже — наплевав на неудобный угол, на подсыхающую через тонкую стеклянную стенку лужу мочи, на отросшие ногти, порой царапающие изнутри. Келли не любит боль, нет. Она, к сожалению, любит Аризону. Ту самую, которая читала свои клятвы, стоя в белом платье с фатой, ту самую, которая приняла её ребёнка как собственную дочь, ту самую, которая сейчас мнёт её грудь и терзает губы. Ощущений много, и все в основном неприятные, и даже возбуждение в какой-то момент превращается в пытку — всё сжимается как будто через силу, нервные окончания горят, клитор болезненно тянет. Она уже не стонет — хнычет прямо Аризоне в губы, но даже и не думает отстраниться — подаётся, отвечает на поцелуи, гладит по спине нежно-нежно. Аризона так и не доводит дело до конца — с чавкающим звуком вынимает пальцы, отползает назад, смотрит в ужасе. Келли знает, что выглядит жалко — мокрая, с полуспущенными джинсами, с потёкшей тушью женщина, дрожащая на полу душевой. Знает, и ей плевать. Как и на упущенный оргазм. Она всё равно получила куда больше, куда рассчитывала. И неизвестно теперь, что с этим всем делать. — Я устала, — хрипло выдыхает Келли, глядя на Аризону в упор. — Я очень устала, Аризона. Та лишь качает головой, словно в неверии, и смотрит почти виновато. — Почему ты не ушла? — Мне действительно некуда идти. — Мне жаль. — Я... — Келли останавливается, переводит дыхание, и вдруг говорит совсем не то, что собиралась: — Спасибо. — Я не знаю, смогу ли я тебя простить, — Аризона тоже дышит с трудом, и выглядит не менее жалко. — Просто... не знаю. Келли молча прикрывает глаза, устало прижимаясь затылком к холодному кафелю. На мгновение проскакивает мысль, что стоит приложиться посильнее, чтобы вышибить к чёрту мозги. И так не пользуется. Но надо встать, выползти из душевой, помочь подняться Аризоне. Потому что кто бы в этом ни был виноват — это теперь её жизнь.